— Что за хрень? — голос вырвался хриплым карканьем, и в тишине мостика он прозвучал оглушительно. — Где они? Где сигналы? Где… хотя бы обломки?

Никто не ответил. Демин стоял рядом с лицом цвета старой бумаги. Операторы связи застыли над своими пультами. Все смотрели на экран, на окно, на своего командира — и молчали.

Брусилов посмотрел на свои руки. Крупные ладони, привыкшие к оружию и командным жестам.

Бесполезные руки.

Он поднял глаза и снова посмотрел на Стену. Гигантские стволы переплетались между собой, кроны смыкались в сплошной полог. Где-то там, в глубине этой зелёной массы, исчезла его танковая дивизия.

Брусилов не чувствовал горя — для горя нужно было принять случившееся, а он не мог. Не чувствовал страха — страх требовал понимания угрозы, а он не понимал ничего. Он чувствовал только пустоту. Огромную, всепоглощающую пустоту на месте, где раньше была уверенность в законах войны.

Он был готов к тяжёлой победе, но он не был готов к… исчезновению.

— Товарищ генерал-полковник… — начал Демин.

Брусилов не слышал его. Он стоял и смотрел на лес и врага, которого нельзя было победить, потому что его нельзя было даже понять.

Логика войны умерла сегодня на этой степи. И все, что мог Брусилов — глупо пялиться на произошедшее.

Серёга

Серёга Климов не хотел умирать.

Ему было двадцать два года, он служил мехводом на «Медведе» восьмой месяц, и он точно знал, что этот приказ — самоубийство. Все знали. Он видел лица ребят из соседних экипажей перед атакой — серые, осунувшиеся, с глазами загнанных зверей.

Они все видели, как артподготовка не дала ничего и как шесть бомбардировщиков упали в лес без единого выстрела ПВО. И теперь их посылали туда же — в эту зелёную глотку, которая проглатывала всё, что в неё совали.

Но приказ есть приказ.

— Вперёд, — скомандовал лейтенант Дорохов, и Серёга толкнул рычаги.

«Медведь» взревел двигателем и двинулся к Стене. Рядом шли другие машины — сплошная лавина стали, триста танков, которые должны были сломать лес массой. Серёга смотрел в перископ и видел, как первые машины врезаются в деревья, как стволы падают под гусеницами.

Может, получится, подумал он. Может, масса сработает.

Их «Медведь» вошёл в лес через пять минут. Упавшие деревья хрустели под гусеницами, машина переваливалась через корни и пни. В перископ было видно только зелень — сплошная стена листвы и стволов со всех сторон.

А потом земля поплыла.

Серёга почувствовал это раньше, чем увидел — танк начал проседать, словно грунт под ними превратился в болото. Он вдавил рычаги, пытаясь выбраться, но машина только глубже зарывалась в землю.