Быстро сделав шаг вперед, я нанес мощный, разящий удар. Казак, не ожидая этого, дернулся, но было поздно. Мой кулак коротко и сухо врезался ему в челюсть. Станичник мешком рухнул на землю.

— Те, кто не подчиняется моим приказам, не мои бойцы, — произнес я ледяным, не терпящим возражений тоном, обводя взглядом ошеломленную, притихшую толпу. — Золото получат те, кто дойдет со мной до конца и будет драться, когда я прикажу. А кто пришел сюда грабить и тискать баб, может убираться прямо сейчас! Вон!

Они молчали, переводя взгляды с меня на своего лежащего товарища. Обида, пьяная злость и уязвленная гордость боролись со страхом и уважением к силе. Наконец, пьяные казаки, что-то бормоча и ругаясь, подхватили оглушенного дружка и отошли в сторону, собираясь в свой отдельный, шумный казачий круг. Афанасьев поспешил к ним, и я слышал, как он, то срываясь на крик, то уговаривая, пытался вразумить своих «орлов». Увы, конфликт не был исчерпан. Не добившись от своих ничего вразумительного, ко мне подошел хмурый хорунжий Афанасьев.

— Казаки волнуются, господин начальник, — сказал он, не глядя в глаза. — Завтра с утра круг соберем, решать будем, как дальше быть.

Я понял, что это означает. Союз наш висел на волоске. Пришлось, не доверяя больше никому, лично расставить караулы. Самые ответственные посты у стен и складов заняли мои мышляевцы и старые каторжане, которым я доверял как себе. Бесшумные тени нанайцев растворились в ночной тьме по внешнему периметру. А внутренний порядок в городке я поручил дисциплинированным тайпинам Лян Фу, которые с холодным рвением взялись за дело. Только после этого, убедившись, что лагерь под надежной охраной, я вернулся в ямэ-нь и, не раздеваясь, рухнул прямо на широкий, покрытый циновками кан в личных покоях Тулишэ-ня. Сон, тяжелый, как свинец, и полный тревожных видений, навалился мгновенно.

Утро встретило нас напряженной, злой тишиной. Казачий круг, собравшийся на площади, гудел как растревоженный улей. Выйдя на крыльцо ямэня вместе с Мышляевым и Софроном, я наблюдал за этим зрелищем. Казаки выступали один за другим. Наконец, толпа расступилась, и ко мне подошел Афанасьев. Лицо его было серым, измученным.

— Круг решил, — не глядя мне в глаза, глухо произнес он, — что мы уходим. Говорят, раз добычи нет, то и воевать дальше смысла нет.

— А как же ваше слово? — спросил я холодно. — Уговор как же?

— Слово чести против голодных семей не устоит, Владислав Антонович. Убедить не смог. Прости!

Решение круга, в общем, было ожидаемым, но злость все равно поднялась во мне черной волной. Потерять сейчас три десятка лучших бойцов было непозволительной роскошью. Надо было переломить ситуацию. Но при этом не поставить под угрозу дисциплину.