9 ноября 2010

– Она только делала вид, что пишет, когда Мохтар отдавал последние распоряжения. Мы их никогда не узнаем.

– Она боялась смерти. Записать – значило материализовать кошмар, который она отказывалась принять. Меня это не удивляет. Ничто в ней меня не удивляет.

– Не скажи – она три года заставляла окружающих верить в собственную смерть…

– Накануне похорон она позвонила. Знала, что я один. Сказала: «Это я, Эмэ. Я не умерла. Никому не говори, что я не умерла. Никому!» Она раз десять повторила это «никому», а потом добавила: «Ты знаешь, я тебя люблю. Ты вечно будешь со мной…» – и повесила трубку. Ей было страшно. Я понял это по голосу. Но ничего не сказал. Больше новостей от нее было. Тоже чистое безумие. Мне даже показалось, что звонок мог присниться… Или был чьим-то грубым розыгрышем. Что звонил тот, кто хотел сделать больно нам обоим. А две недели назад ее нашли мертвой. Подумать только – Колетт жила в двухстах метрах от меня… И ни разу не подала знака.

– Похороны состоятся на следующей неделе, в Лионе. Она завещала, чтобы ее кремировали и закопали урну в могилу моих родителей. Информация появится в газетах завтра, но я хотела, чтобы вы узнали первым.

Эме Шовель не отвечает. Смотрит на меня. Он совсем седой, черты лица оплыли. Вид у него ужасно печальный. Я ищу и не нахожу в нем прежнего красавца с великолепной выправкой, каким он представал на фотографиях спортивных журналистов.

– Простите, что спрашиваю прямо в лоб, но… какие отношения вас связывали?

Он печально улыбается и отвечает:

– Я ее любил.

Мы шагаем бок о бок, спрятав носы в теплые шарфы и подняв воротники пальто, огибаем по кругу стадион «Жан-Лавиль». Вокруг никого, ни одной живой души. Разве что рядом витает душа Колетт. Я позвонила и предложила встретиться подальше от центра города, где любопытные сограждане могут задаться вопросом, что делают вместе отставной футболист и кинорежиссерша.

– Колетт часто о вас рассказывала. Она очень гордилась вашей работой. Обожала ваши фильмы. Ходила в «Дантон» на все сеансы. Вечерние, а по воскресеньям – послеобеденные. Если вывешивали афишу какой-нибудь вашей картины, я не сомневался, что увижу Колетт в кинотеатре, и тоже шел смотреть.

Он так взволнован, что последние слова почти шепчет. Мы оба взволнованы. Я знала, что тетя смотрит мои фильмы, но и подумать не могла, что она ходит на все сеансы. Она никак их не комментировала.

Мы бредем все так же молча, я решаюсь взять Эме под руку и физически ощущаю его боль. Моя и его боль сливаются, чтобы дать нам успокоение.