– Я любил ее. Всегда любил. Когда мы встретились, я был нахальным щенком, а она – серьезной молодой женщиной. Я бы не смог подцепить ее и не знал, что люблю. Не понимал, что, если тебе все время хочется быть с одним и тем же человеком, ты его любишь. Я считал, что моей подругой станет первая красавица Гёньона. И уж никак не сапожница на двенадцать лет старше меня… За Колетт Септамбр не ухлестывали: чтобы она вами заинтересовалась, требовалось быть футболистом. Я бы никогда не стал тем, кем стал, без Колетт.

Он надолго умолкает. Дышит на руки, спрашивает:

– Вы живете в ее последнем доме, на Фреден?

– Да.

– Я видел вашу Mehari . Вы там одна?

– Да.

– Нашли ее коллекцию?

– Да. Она все сохранила.

– Может, посмотрим вместе?

– Конечно.

Мы расходимся по машинам, он едет следом, паркуется у дома. В саду, перед самой дверью, вдруг останавливается.

– Она правда умерла в своей постели?

– Да. Во сне.

– Дверь закрыта?

– Дверь? Какая? В комнату? Да.

Он облегченно вздыхает и переступает порог. Обходит комнаты. Застывает в тетиной спальне. В комнате со швейной машинкой я киваю на пластиковый шкаф, где хранится коллекция, подобранная по годам. Эме со слезами на глазах касается ладонью крафтовых обложек.

– У вас есть кофе? – спрашивает он, как в аптеке просят фармацевта продать укрепляющее или улучшающее пищеварение средство.

– Я купила небольшую машину для эспрессо – у тети была только старая кофеварка с фильтрами.

– Вы называли ее тетей?

– Никогда. Только Колетт. А в разговоре с другими называла «тетя Колетт…». Надо же, успела забыть, а вы напомнили.

Мы устроились в гостиной на диванчике. Эме наконец замечает надувной матрас и лежащий на полу чемодан.

– Вот, разбила лагерь… Уезжать будет трудно. Я сделаю вам странное признание, Эме, но… мне нигде не было так хорошо, как здесь. После похорон «закроются скобки», закончится этап, который я никогда не забуду. Если смотреть извне – ничего радостного и духоподъемного нет. Но в жизни – в моей жизни – есть.

Я подхожу к чемодану, открываю крышку и киваю на пронумерованные кассеты:

– На записи № 20 Колетт рассказывает, каким вы были в восемнадцать лет. О том, как вы вечером праздновали ваш день рождения в студии над кафе «Тийе».

Он не отвечает. Не снимает пальто. Как будто собирается уйти. Сбежать. Держит чашку у губ, присутствующий и отсутствующий одновременно. Я чувствую, что его мучают сложившаяся ситуация и воспоминания, этот дом, долгое молчание Колетт, но взглядом он просит продолжать. Легко догадаться, сколько у него вопросов.

– Она оставила для меня кассеты с рассказом о своей жизни. Завещание. Свидетельские показания. Вы знали, что у нее есть этот магнитофон?