Он месяцами мазал родинку синтолом [49] и уверял, что это очень полезно, но в конце концов обратился к врачу, когда я не оставила ему выбора. Я записала Мохтара на прием и проводила его до двери кабинета – хотела быть уверена, что он не сбежит. Мне стало не по себе уже в приемном покое. Он притворялся, что читает газету, но я чувствовала, как ему страшно. Он никогда бы не признался, ведь мужчина не имеет права бояться.

Лабори, предшественник доктора Пьери, чертыхнулся, увидев размер и форму меланомы. Он разрешил мне посидеть в смежном помещении. Я не видела Лабори, но слышала его молчание. Очень долгое молчание. Потом раздался голос. Слова падали, как камни: «Мы сейчас же удалим это, господин Байрам, я звоню в больницу». Когда они вернулись в кабинет, Мохтар отвел взгляд. Он все понял. Я заполняла чеки, он их только подписывал, у меня дрожала рука, глаза наполнились слезами, и я не видела, что пишу.

Жан тогда уже покинул нас ради своего пианино, и я понимала, что погруженный в свою страсть артист потерян для окружающих. От Блэза известий не было, так что у меня оставался только Мохтар, моя опора, мое солнце, мой учитель, моя жизнь. И – сегодня я могу в этом признаться – мой настоящий отец.

Три дня спустя его прооперировали, но время мы упустили: лимфатические узлы шеи были затронуты. Рак прогрессировал. Мохтару предложили тяжелую химию, чтобы попробовать справиться с метастазами, на что он ответил: «Я похож на ишака?» – отказался от всех процедур и продолжил работать, как будто ничего не случилось. Стоило мне заговорить о болезни, и он замыкался. Сначала, чтобы заглушить боль, Мохтар глотал аспирин, который я покупала для него в аптеке. Потом были другие лекарства, более сильные. Он ослаб, но не бросил работу. От операции до последнего дня жизни прошло девять месяцев. Каждое утро я находила его у рабочего стола, в полдень мы перекусывали, он ложился отдохнуть на оттоманку, слушал радио и всегда ругался на родном языке, если выступал какой-нибудь политик.

По вечерам я готовила ужин, а он давал мне указания «на потом», когда его не станет. Просил все записывать, и я завела для этого школьную тетрадку. До самого конца мы вместе ходили на футбол, каждое утро он пил кофе с отцом Обри. А однажды не встал. Не открыл мастерскую. У меня имелся дубликат ключей, которым я никогда не пользовалась. Первый клиент нашел дверь закрытой. Хочешь верь, хочешь нет, им был сын хозяина обувного магазина, недавно открывшегося в двух шагах от нас, на улице Сен-Пьер. Парень, мой ровесник, держал белый целлофановый пакет с парой черных сапог. Нам обоим было по двадцать три года. Я не стала никого звать. Села на первую ступеньку лестницы, которая вела к двери дома Мохтара, и заплакала, и он сел рядом. Симпатичный, милый, с большими голубыми глазами. Я сразу почувствовала к нему доверие.