— Это материальное подтверждение наших побед, Ростик, — возразил Эрик, деловито проверяя содержимое кошелька одного из убитых офицеров. — Сначала мы их всех эффективно побеждаем. Хотя эту конкретную победу никак нельзя назвать честной или рыцарской. Скорее, подлой.

— А что такое честная победа, Эрик? — вмешался Мейнард, сосредоточенно оттирая кровь с клинка трофейного двуручного меча, который он тут же прибрал себе. — Когда враг мёртв, а ты жив и здоров — это и есть самая честная и справедливая победа. Все остальное — лирика для менестрелей и благородных дураков.

— Пожалуй, ты прав, немец, — согласился я, чувствуя, как отпускает напряжение. — Победа — это уже чертовски хорошо. Особенно такая.

Уже при свете заходящего, кроваво-красного солнца мы вытащили все трупы с моста и из внутреннего двора и сложили в несколько штабелей в одном из холодных, вымороженных зимой пустующих помещений.

Мейнард и Йорген при поддержке десятка солдат принялись в спешке чинить ворота.

Механизм не пострадал, враги явно рассчитывали использовать его, а вот сами ворота пострадали сильно. Ремонт вёлся грубо, но спешно, чтобы иметь возможность перекрыть мост снова.

Эрик организовал затаскивание тяжеленого тарана, изготовленного из одного только металла, с серьёзными подвесными блоками и колёсной базой, а я занимался расчисткой проходов и уборкой трупов.

Солдаты, уставшие после битвы, не роптали, хотя было видно, что им трудно.

К вечеру ремонт был закончен. Мы поставили дежурных у ворот, потому что серьёзно опасались новой волны атаки. Кто-то из солдат наспех организовал приём пищи. Понять обед это или поздний ужин, было нельзя.

Увалень и парочка солдат разносили кружки с горячим чаем. Я кивнул ему как старому приятелю, он слабо улыбнулся в ответ.

Через смотровые бойницы и щели в грубо отремонтированных воротах дул ветер.

Йорген и Мейнард ругались, безуспешно пытаясь починить решётку, та пострадала настолько, что не подлежала восстановлению.

Зима в Ущелье Двойной Луны обещала быть не только холодной, но и кровавой.

Ночь после бойни была тяжёлой, густой, как смола, и такой же липкой от въевшегося страха и всепоглощающей усталости. Воздух, казалось, до сих пор неуловимо вонял хлором, смертью и жжёным камнем, въедаясь в лёгкие и вызывая тошнотворные спазмы, от которых хотелось сплюнуть, но слюны не было.

Мы, трое сержантов — новоиспечённых, но уже по горло хлебнувших этой войны, не спали. Какой тут сон, когда нервы натянуты до предела, как струны на скверно настроенной лютне, а за каждым темным углом, в каждой пляшущей тени от факела чудится силуэт убийцы с бесшумным арбалетом. А вот большую часть роты мы отпустили спать. Они повалились, где кто смог, внутри пострадавшей от нападения казармы.