Я сел за стол и тут же написал два письма. Одно на имя кузнецкой уездной комиссии с требованием до девятого марта сформировать необходимое для уезда количество земледельческих артелей и представить описи инвентаря по всем имениям уезда. Второе к Полозову и Виноградову с напоминанием, что не предоставление описи разбирается губернским присутствием со всеми вытекающими последствиями. Подписал, приложил печать, которую Устинов вынул из ящика с осторожностью, будто она весила пуд.
— Отправите сегодня же, — сказал я. — И до посевной у вас две с половиной недели. Если сеялки в ремонте, значит, пусть починят при артели, и починка пойдет в счет долга. Распишите, кто чинит и в какой день закончит. Но! Если их намеренно сломали, перед тем как в артель передать, то починка — за счет самого помещика.
Устинов записал продиктованное, поставил точку и посмотрел на меня.
— Роман Сергеевич, — сказал он, — а ежели они чинить не станут?
— Скажите им, Губин приедет и уж он-то найдет все их грешки. И то, что они ничего делать с сеялками не станут — им в вину запишет, и другое раскопает, как у Михейчука. Сами потом локти кусать будут!
Илья Васильевич усмехнулся одним углом рта, впервые за весь разговор.
— Понял, — сказал он.
Вечером мы прошли по городу. На площади толпился народ, кто-то громко выяснял, куда нужно нести крест на списке, и у волостного правления стояли женщины.
— А бабы что у вас стоят? — спросил я.
— Хотят в артель, — сказал Устинов. — Плетут и ткут. У них и заказы есть, из Хвалынска спрашивали.
— А вы?
— А я думал, женские артели не по указу.
— По указу, — сказал я. — Там сказано: артель по роду промысла. Про пол — ни слова.
Устинов вынул записную книжку и записал. Мне это понравилось. Он не спорил и не поддакивал, а брал и записывал.
Утром я смотрел его комиссию в работе: как принимают заявления, как ведут книгу, как спорят с помещиком. Не все шло гладко, но мое присутствие не требовалось. Это и было главное. Если бы Устинов был поинициативнее, как тот же Губин, то проблем у него вообще не случилось.
К вечеру шестого я был в Саратове и первым делом пошел к великому князю.
Константин Николаевич сидел над бумагами, и на столе у него прибавилось папок с тех пор, как я уезжал. Он кивнул на стул и сказал:
— Слушаю. Только по порядку.
Доклад я начал с кузнецовского уезда. Комиссия учреждена, головы выбраны в восьми волостях, списки ведутся, артелей двадцать три. О неурядице с инвентарем сказал сам, чтобы если князь узнает о том, у его не сложилось впечатления, будто я что-то утаить пытаюсь.