А как он мог уладить вопрос с городовыми? Только через одного человека в этом уезде. Через капитана.
Олешкин встал и прошелся по кабинету от окна до печки и обратно. Шашка на гвозде качнулась, когда он задел ее плечом.
Он знал, как это бывает. Приедут разбираться, где были городовые во время происшествия, и у капитана на то есть ответ. Единственное, в чем его могут обвинить — что не оставил хоть кого-то в охрану приезжего. Или не обратился к кому, чтобы помощь выделили. Усердия не проявил — вот в чем его обвинят. А в остальном… Борис Брониславович попытался найти изъян в своей защите.
Заявление о беглом подано было человеком Федотова. Его дворовый пришел в участок, стал в дверях, комкая шапку, и объявил, что в Ивовке, за оврагом, видели беглого, и назвал приметы. Приметы капитан переписал своей рукой, отношение уряднику составил сам, подписал сам и печать приложил сам. Но начало всему положило заявление, и в заявлении стояла фамилия дворового.
Ну а то, что дворовый соврал… тут уже какой с капитана спрос? Он обязан проверить заявление? Проверил.
Оставалось второе. Сто рублей.
Про деньги в его папке не было ни строчки. Конверт лежал в верхнем ящике, и знали о нем двое: капитан и Мартын Сафронович. Нет, трое — еще дворовый, который конверт передал. Конечно, о деньгах сам исправник будет молчать. А вот Федотов и заговорить может. И выйдет: слово капитана против слова помещика. Тупик. Если конверт не обнаружат. Даже если дворовый слова Федотова подтвердит, это мало что дает, если конверт не найдут.
Но все одно — не в пользу капитана этот тупик. Скажут: раз тебя так легко обмануть, и усердия не проявляешь, то почему свой пост занимаешь? И снимут с капитанства. И хорошо, если только этим все закончится. И чтобы этого не случилось, надо было действовать.
По показаниям троих ватажников взять под стражу помещика Федотова. Он нанял ватагу, он сулил убрать городовых, и он же, через дворового слугу, подал заявление о беглом. Все сходится, все на его горбу, и ни одной нитки не тянется к капитану, как соучастнику.
А дальше капитан посидит с ним вдвоем, без писаря и без городовых, и спросит по-доброму: сами, Мартын Сафронович, до этой затеи додумались или кто надоумил? Ежели сами во всем сознаетесь, то суд может и смягчить приговор. А если тот же Винокуров не совсем придумал про саратовский след? Если у него там враги, на которых он в первую голову подумал? Тогда можно и покрутить Федотова — авось и правда к нему кто пришел да «попросил»?
Определившись со своими дальнейшими действиями, Олешкин тянуть не стал. Постоял, глядя на протоколы, потом надел шинель и взял шашку.