Я лишь вздохнул с облегчением, услышав слова капитана. Устал я жить рядом со Степаном, да и не лечебница у меня, чай. Пускай под присмотром медсестер дальше выздоравливает.
Губин ушел, оставляя меня наедине с лежащим Мальком. Однако в душе у меня было огромное облегчение. Теперь я не один, и дальше можно не сидеть в четырех стенах.
Кликнув Тихона, я приказал ему сбегать до лекаря, да «обрадовать» того новостью, что раненый скоро переберется в лечебницу. Пускай там готовят место под него. А потом Тихон должен отвезти Степана, как все будет готово. Я же… пожалуй прогуляюсь. Душно все-таки в комнате и запах стоит не самый приятный.
* * *
О прибытии в город неизвестного исправника Олешкину доложили за час до того, как он сам приехал в участок. А за минуту до того, как тот подъехал, Борису Брониславовичу доложил дежурный городовой о неизвестном экипаже. И капитан тут же вышел на крыльцо встречать незваного гостя. От этого его было видно издалека: невысокий, сухой, с аккуратными баками, он стоял на верхней ступени и смотрел, как сани Губина подъезжают к участку.
Остановив сани в паре метров от крыльца, Губин выбрался из них и поприветствовал Олешкина, представившись.
— Василий Емельянович, — начал петровский исправник, пожимая руку Губину. — Рад вас видеть. Какими судьбами? Мне о вашем приезде не сообщили.
— Так и не должны были, — хмыкнул Губин. — У меня приказ от господина губернатора — разобраться, что у вас тут случилось. Показывайте, что успели собрать.
Кабинет у Олешкина был невелик, но чист. На столе не лежало ни одной лишней бумажки, только три папки, поставленные одна на другую, чернильница и лампа. Губин уселся не на стул, а на край стола, сдвинув папки на середину, и велел подать чаю. Тот принесли уже через минуту в жестяной кружке, и Василий Емельянович одобрительно кивнул.
— Это все? — уточнил он.
— Все, что по делу о площади, — ответил Олешкин.
— А иных у вас нет? Скучаете тут без работы?
Олешкин посмотрел на него, не понимая, к чему Губин клонит.
— Шучу, — усмехнулся Василий Емельянович. — Рассказывайте по порядку, а я пока в ваши папки загляну.
Олешкин рассказывать начал стоя, держа фуражку перед собой, как на докладе. Но ничего нового от него Губин не услышал — эти же сведения ему уже успел пересказать Роман Винокуров.
— Три подписи? — Губин поднял голову от папки, где лежала бумага Федотова, отданная под роспись.
— Чтоб после не отказались, — кивнул Олешкин.
— Это кто ж вас надоумил?
— Сам.
Губин поглядел на него и ничего не сказал, только перевернул лист.
Протоколы были написаны ровно, с числами, с номерами, без помарок. Губин читал медленно, водя пальцем по строкам, и дважды вернулся к первому листу. Он знал эту работу: так пишут те, кто или очень боится внезапной проверки, или сам по себе крайне осторожен в бумагах.