Настя читала через мое плечо, вцепившись мне в рукав, и я чувствовал, как у нее под пальцами дрожит ткань.
— Папа! — выдохнула она и тут же, будто спохватившись, отняла руку. — Завтра. Он писал, что приедет, но казалось, это было лишь вчера. А тут — уже завтра он будет здесь.
— Да, быстро время пролетело, — согласился я, складывая бланк. — И, судя по телеграмме, не один.
Радость на ее лице подержалась еще мгновение, а потом начала сползать — так сползает с крыши натекший за день лед. Она отошла к печке, постояла там, глядя на огонь, и спросила совсем другим голосом:
— Роман, а что он скажет?
Что она имеет в виду, можно было не уточнять. Отец ехал к дочерям, которые жили в столице без него уже второй месяц. Одна снимала квартиру сама и работала на фабрике, другая жила вместе с женихом. И как мы бытуем под одной крышей — можно лишь гадать. Двое молодых людей, да без родительского пригляда… Тут многое можно надумать. И не скажу, что часть таких догадок окажется неверной.
— Твой отец против меня ничего не имеет, — ответил я. — И наши отношения сам одобрил. А то, что вы без его дозволения со мной сорвались — так ничего страшного. Вам уже не по пять лет, давно уж взрослые, свой разум имеете. Ты лучше подумай, чем его кормить. Он же мужчина, а в пути еды вдоволь не найти. Особенно в поезде.
Настя вздохнула чуть свободнее. Я знал, как ее переключить с пустых переживаний: достаточно дать ей конкретное дело, которое ей знакомо и привычно. Я же, глядя на ее спину, думал о своем. Приезд капитана Скородубова был для меня не только отцовским смотром. Он был первым гостем из Царицына за все то время, что я живу в столице. От него можно узнать многое, о чем не пишут в письмах и тем более не передают через телеграф.
Утро выдалось ясное, с сизым морозцем.
Утреннюю службу мы отстояли в местной церкви, как и положено во всякое воскресенье. Софья вертелась на руках у матери, Настя шептала молитву, шевеля губами, и раз-два обернулась на меня — проверяла, тут ли. Я стоял, слушал, как гудят под сводами слова, и снова не ощущал ничего возвышенного. Но и былого раздражения, что у меня бытовало до рождественской службы, у меня уже не было. Лишь простое человеческое смирение — раз положено, то отстою.
К половине двенадцатого Тихон подал карету. Александра с Софьей остались дома — распоряжались насчет обеда и готовили квартиру, приукрашивая ее. То, что мы едем вдвоем, за нарушение этикета я не считал — не на прием, чай, выдвинулись.
К Николаевскому вокзалу мы ехали вдоль Знаменской, обгоняя накатанные сани, и я смотрел в окно на заборы, на мерзлые дрова, сложенные у ворот, на редкую в этот час публику. Настя сидела рядом, в шубке и капоре, и держала муфту так крепко, будто в ней лежали деньги.