— Полагаю, на этом я могу откланяться, — сказал он. — Не смею более вас задерживать, Роман Сергеевич.
Я проводил его до двери. Уже на пороге мужчина обернулся.
— Еще раз, — произнес он негромко, — ее высочество просила передать: она в курсе и без внимания вас не оставит.
С этим он и вышел, а я закрыл за ним дверь и наконец выдохнул. Елена Павловна все же не осталась в стороне. Обида ее, выходит, все-таки прошла. И от этого на душе, как ни странно, стало спокойнее.
* * *
Петербург. Особняк на Английской набережной
Вечером того же дня сэру Крэмптону доложили, что его желает видеть министр иностранных дел Горчаков. Посланник принял гостя в кабинете, с любезной улыбкой, как и подобало принимать человека, с которым его связывали пусть и холодные, но формально дружеские отношения.
Александр Михайлович вошел с папкой в руке и сразу перешел к делу. Лицо его было непроницаемо, но в голосе звенела та особая учтивость, за которой не остается ничего, кроме льда.
— Господин Крэмптон, — произнес он, — мне поручено государем передать вам ноту протеста вследствие ваших действий в отношении верноподданного Российской империи.
Он достал из папки листок и положил его на край стола.
— Российская сторона располагает сведениями о причастности британских подданных к ночному происшествию в доме купца Сычева. Государь-император со всем вниманием относится к случившемуся и ожидает объяснений.
Сэр Крэмптон взял ноту, неторопливо пробежал ее глазами и поднял на Горчакова взгляд, исполненный самого искреннего, насколько возможно, изумления.
— Простите, князь, — сказал он, разводя руками. — Я решительно не понимаю, о чем речь. Британские подданные? Ночное происшествие? Впервые слышу. Смею вас заверить, это какое-то недоразумение.
Горчаков не улыбнулся.
— Тем лучше, — ответил он. — Если это недоразумение, я буду рад получить от вас объяснения, где находились ваши люди в эту ночь, которые смогу передать государю. Надеюсь, ваши слова подтвердятся. Эти сведения вы можете подать и сами в третье отделение полиции, что расположено на набережной Фонтанки.
Он поклонился и вышел, а сэр Крэмптон еще некоторое время сидел неподвижно, глядя на закрывшуюся дверь.
И только когда стихли шаги в коридоре, он медленно скомкал ноту и швырнул ее на стол.
Ярость поднялась в нем мгновенно, беззвучно, как поднимается вода в половодье. Где-то их агенты прокололись. Где именно — уже неважно. Цепочка оборвалась, но, выходит, все же привела к нему. Иначе Горчаков не явился бы сюда так быстро и с такой уверенностью. Да еще не требовал фактически выдать всю агентуру Британии русским жандармам буквально на блюдечке!