Я вскочил, с грохотом опрокинув стул.
— Не надо, — сказал он мне тихо. — Всё равно уже поздно.
Я оскалился, точно зверь, и, не сказав ему ни слова, выскочил на улицу.
…Лошадь неслась галопом, и дорога мелькала передо мной со скоростью мысли. Горячий, пряный ветер бил в лицо. Деревья, мост, мелководная река, мельница, и снова деревья уходили за спину, терялись в облаке поднявшейся пыли.
Я нашёл его в придорожной канаве, среди больших лопухов, на листьях которых, словно смола, блестели тёмно-красные капли. Хартвиг лежал на спине, глядя незрячими глазами в бездонное, ожидающее осени небо. Я не стал считать оставленные кинжалами раны на его теле. Их было много.
Слишком много, чтобы я смог об этом когда-нибудь забыть.
В последние дни я часто думал о последствиях моего поступка. О том, к чему это могло привести не только Братство, где магистры слишком дорожат своей властью, но и весь мир. Каков был шанс, что Хартвиг поймёт и научит других? Ничтожный, но его нельзя было исключать.
Что бы произошло? Изменилось ли всё, что окружает нас? Стали ли люди другими? Лучше и чище, чем сейчас? Достойнее и честнее? Или же, наоборот, всё стало бы только хуже, и мир погряз в войнах и тьме?
Я никогда этого не узнаю.
Знаю лишь, что поступил так, как считал правильным. Прежде всего, для себя. Но сделал слишком мало для того, чтобы спать спокойно.
Ущербная луна, старая и больная, плыла сквозь сапфировую ночь без всякой цели. Её давно ничто не интересовало и не тревожило, тоска, овладевшая ею, проникала в сердца тех, кто смотрел на неё слишком долго. Волки, в этот сезон покинувшие леса и пришедшие в долину полноводной Месолы, выли протяжную песнь смерти, и не было тех, кто мог бы их прогнать.
Ранняя осень на севере прибрежных областей Каварзере была тёплой и душистой, наполненной ароматами бесконечного летнего солнца, пронзавшего землю жаркими лучами с самого начала весны, а также ласковых дождей, приползающих от Аческих гор и щедро орошающих знаменитые виноградники этой страны.
С далёкого моря дул лёгкий бриз, принося в окружённую холмами долину запах соли и высоких хагжитских кедров, чья древесина славилась на весь мир. Молочная дорога, сотканная из сотен звёзд, спиралью рассекала небо, сверкая и искрясь, точно драгоценные камни в свете тысяч свечей.
Прекрасная ночь, если разобраться, жаль, что у меня не получится вкусить все её прелести.
Я, не щадя, гнал коня, используя шпоры и яростно прижимаясь к влажной гриве. Стук копыт сливался с симфонией звенящих в холмах цикад, и я летел по ночному Солезинскому тракту, непривычно пустому, а оттого зловещему, молясь, чтобы животное выдержало, не подвело. Мимо кипарисовых рощ, мимо маленьких сказочных ферм, в окнах которых не горело ни единого огонька, я всё ближе и ближе был к своей цели.