На третьем повороте навстречу выкатился погрузчик с пустыми вилами. Водитель, мужик в оранжевом жилете поверх свитера, притормозил и высунулся из кабины.
— Опять криогеника? — крикнул он.
— Она, родимая, — отозвался Декс, не сбавляя шага. — На нижних муфтах течёт.
— Сгниёт к чертям эта станция. — Водитель зевнул во весь рот. — Мне вчера на голову капнуло, так я полдня шапку оттаивал.
Изнутри в борт короба глухо бухнуло. Я так и вцепился в край крышки.
— Чего у вас там? — Водитель вытянул шею из кабины.
Не глядя, Декс хлопнул ладонью по крышке.
— Трубы катаются, мать их. Сто раз говорил увязать, так нет же…
— У нас тоже никто не увязывает. — Водитель махнул рукой и покатил вниз, к докам.
Выдохнуть мне удалось только за следующим поворотом, где камера смотрела нам уже в спины. Чем Резвый туда бил, здоровой ногой или головой? Колено у него распухло так, что двинуть им, не взвыв, он бы не смог.
Минут через двадцать мы выкатили к сорок третьему причалу. Внешний девятый рукав спал под дежурными лампами, а уборочная машина, разумеется, ползала у нашего трапа и тыкалась щёткой в нижнюю ступеньку.
— Пятое свидание, — сказал Ян.
— Ревнует, — буркнул Декс. — Видит, ты с телегой пришёл.
Машина ткнулась щёткой в пищащее колесо, постояла, будто принюхиваясь, и уползла вдоль причала. Мы бросили тележку у трапа. Ян, как и обещал, только прикрыл внешний люк. Вдвоём с Дексом мы вынули Резвого из короба и протащили через шлюз в трюм, где сразу дохнуло холодом, ведь грелку мы двое суток гоняли на минимуме. Силовая рама у кормовой переборки, сваренная из двутавра, на которой падальщики когда-то держали лебёдку, подходила под пленного лучше любого стула. Пока Декс держал его за ворот, я срезал петли у него за спиной, вздёрнул ему руки над головой и притянул запястья к верхней перекладине свежей двойной стяжкой, а лодыжки к нижней. Стоять ему пришлось на одной ноге, повиснув на руках, потому что колено раздулось и натянуло штанину.
Перед тем как уйти, я подёргал каждую стяжку. Потом отстегнул нагрудную пластину и повернул её к лампе. Пуля сидела в композите на ладонь ниже ключицы, сплющенная в серую лепёшку размером с пуговицу от бушлата, а вокруг неё разбежалась звезда мелких трещин. Выковыряв её ножом, я сунул ладонь под рубаху и нащупал на грудине горячую припухлость, которая на нажим отозвалась так, что я присвистнул сквозь зубы.
Резвый следил за мной от рамы, не отводя глаз. Разговаривать с ним сейчас было незачем. Разговор у нас будет, когда за кормой не останется станции с её СБ, а пока пусть повисит и подумает, ему полезно.