Тишина, повисшая после этих слов, была настолько плотной, что Ирис услышала, как за окном снова застучал дождь, будто он всё это время терпеливо ждал своей очереди.
— Почему? — только и смогла выговорить она. — Мы никогда не встречались. Вы даже не знаете меня.
— Мне не нужно вас знать, — ответил Исоя, и что-то в том, как он это сказал, заставило её похолодеть больше, чем всё остальное в этом безумном разговоре. — Мне нужна жена, которая примет условия и не станет задавать вопросов там, где вопросы неуместны. У меня есть свои причины, госпожа Дарлен, и я не намерен ими делиться. Единственное, что вам следует знать: между нами никогда не будет любви. Только контракт и его условия. Если вы способны это принять — мы заключим сделку. Если нет — я найду другую невесту, а ваша семья решит свои проблемы сама, как сумеет.
Он не угрожал. Он просто констатировал факт, как человек, для которого чужая беда — всего лишь строчка в расчётах.
Ирис подумала о матери, которая последние три дня почти не выходила из своей комнаты, о векселях, разложенных на столе канцлера, о сроке в семь дней, который таял с каждым часом. Подумала о фразе отца про долги, которые нельзя выплатить золотом, — и вдруг подумала, что, может быть, эта сделка и есть тот самый долг, о котором он предупреждал.
— Если я соглашусь, — медленно произнесла она, не сводя взгляда с его спокойного, слишком красивого лица, — что будет с моей матерью?
— Обеспечена содержанием и защитой имени дома Спасителей до конца своих дней, — без запинки ответил Исоя, будто ждал именно этого вопроса. — Это входит в условия.
Ирис опустила пресс-папье на стол. Рука дрожала — не столько от страха, сколько от того особого, ледяного спокойствия, которое приходит, когда решение уже принято, а разум только пытается его догнать.
— Хорошо, — сказала она. — Где перо?
Исоя чуть склонил голову, будто её быстрый ответ впервые за вечер удивил его по-настоящему, и достал из внутреннего кармана плаща свёрнутый пергамент, перевязанный чёрной лентой.
— У меня всё готово, — сказал он. — Оставалось только получить ваше «да».
Ирис взяла протянутое перо, и в тот момент, когда чернильное остриё коснулось пергамента, ей показалось, что где-то очень далеко — то ли в стенах дома, то ли в глубине её собственной памяти — что-то тихо, почти неслышно щёлкнуло, будто повернулся ключ в замке, который она не помнила, что запирала.
Утро настало слишком быстро и слишком буднично для дня, который должен был перевернуть её жизнь. Ирис проснулась в своей старой постели, ещё не опечатанной канцлером, и с минуту лежала неподвижно, пытаясь убедить себя, что ночной визит был лихорадочным сном, порождённым усталостью и страхом. Но пергамент с её подписью, лежавший на прикроватном столике, был вполне реален — так же, как и второй экземпляр, который Исоя оставил ей «для ознакомления», хотя ознакомление, разумеется, полагалось делать до подписи, а не после.