Дождь стучал по разбитому окну кабинета так, будто хотел достучаться до кого-то живого внутри дома — но живых здесь почти не осталось. Ирис Дарлен сидела на полу среди раскиданных бумаг, поджав под себя озябшие ноги, и в третий раз за вечер пыталась разобрать почерк отца, который вдруг стал казаться ей совершенно чужим.
Три дня назад в этот дом ворвались люди канцлера с печатями и предписанием. Три дня назад слово «архивариус» перед фамилией Дарлен сменилось словом «вор». А сегодня утром пристав повесил на дверь их фамильного особняка знак опечатывания — деревянную дощечку с гербом короны, перечеркнутым красной лентой, — и назвал срок: семь дней на то, чтобы собрать деньги, которых у семьи не было и в лучшие времена, не то что теперь.
— Госпожа Ирис, вам стоит поспать, — тихо сказала Тея, просунув голову в приоткрытую дверь. В руках она держала огарок свечи, прикрывая пламя ладонью от сквозняка. — Утром лучше думается.
— Утром будет на день меньше, Тея, — не поднимая глаз, ответила Ирис. — А я так и не нашла ничего, что доказывало бы, что отец не крал этих монет. — Она провела пальцем по краю пергамента, где чернила расплылись — то ли от старости, то ли от чьих-то слёз. — Здесь только цифры. Столбцы цифр, которые ничего не значат без ключа.
Тея не ответила. Она давно перестала спорить с госпожой в такие ночи — знала, что бесполезно. Свеча дрогнула и погасла, оставив после себя только запах воска и темноту, в которой шум дождя стал ещё громче.
Ирис закрыла глаза. Она думала не о цифрах — вернее, не только о них. Она думала о том, как отец в последний вечер перед арестом долго сидел за этим самым столом, а потом подошёл к ней, поцеловал в макушку, как в детстве, и сказал странную фразу: «Что бы ни случилось, помни — некоторые долги нельзя выплатить золотом». Тогда она приняла это за обычную отцовскую туманность. Теперь эти слова звучали как предупреждение, которое она не сумела расслышать вовремя.
Часы в гостиной пробили одиннадцать. Потом, после долгой паузы, — половину двенадцатого. Ирис так и не сдвинулась с места, когда за окном скрипнула калитка — тихо, почти неслышно за шумом дождя, — а затем в доме, который был заперт и опечатан королевской печатью, послышались шаги.
Не взломанная дверь. Не звон разбитого стекла. Просто шаги — уверенные, неторопливые, будто их обладатель шёл по собственному дому.
Ирис вскочила, схватив со стола первое, что попалось под руку — тяжёлое пресс-папье в виде свернувшегося дракона, — и замерла у двери кабинета, вслушиваясь. Шаги приближались по коридору, и с каждым мгновением ей всё меньше верилось, что это грабитель. Грабители не ходят так, будто у них есть право находиться здесь.