— Ну, полно-полно, — сказал, похлопав его по плечу. — Жив, здоров, руки-ноги на месте. Чего трястись-то?

Прошка смотрел на меня расширенными глазами, всё ещё не веря в происходящее. Его взгляд то и дело метался к тёмному проёму двустворчатых дверей, за которыми царил полумрак цеха.

— Т-там… — он сглотнул. — Там ведь… оно…

— Оно? — я изобразил удивление. — Что ещё за оно?

— Ну… — парень замялся, подбирая слова. — Чертовщина всякая. Батя говорит, место проклятое — кто туда сунется, обратно уже не выходит.

Я рассмеялся. Смех вышел хриплым, неприятным даже для моего собственного слуха, ведь сказывались сухое горло и голодные сутки, но Прошка всё равно вздрогнул.

— Какая же чертовщина, Прохор? — покачал головой. — Я там ночь провёл и, как видишь, цел и невредим. Там даже крыс нет. О какой чертовщине может идти речь, если крысы обходят это место стороной?

Аргумент был так себе, но для деревенского парня, воспитанного на суевериях, он прозвучал убедительно. Прошка слегка расслабился, хотя настороженность из его глаз никуда не делась.

— Так ведь… — он понизил голос до шёпота, — люди сгинули здесь. Много людей.

Я прищурился, ловя его взгляд.

— Много? Это сколько?

Парень открыл рот, чтобы ответить, но осёкся. По его лицу пробежала тень чего-то, похожего на страх, только другого, не мистического. Страх человека, который сболтнул лишнего.

— Ну… — он переступил с ноги на ногу. — Так говорят…

— Кто говорит? Сколько человек и кто именно?

Я не повышал голоса, но вопрос прозвучал слишком жёстко для дружеской беседы. Прошка поёжился, словно от холода, хотя утреннее солнце уже ощутимо пригревало.

— Не ведаю, — буркнул он, отводя глаза. — Старики бают, а я…

Парень замолчал и больше не произнёс ни слова. Молча двинулся вслед за мной, когда я похромал обратно к дверям цеха.

Интересно. Очень интересно.

Я сделал мысленную заметку вернуться к этому разговору позже, когда парень освоится и перестанет бояться. Сейчас давить бесполезно — только замкнётся ещё больше.

Мы вошли в цех, и сразу заметил, как изменилось выражение лица Прошки. Если снаружи он ещё держался молодцом, то здесь, в полумраке заброшенного помещения, его храбрость начала таять, как апрельский снег.

— Господи Иисусе… — прошептал он, озираясь по сторонам.

Я проследил за его взглядом и попытался увидеть цех глазами деревенского парня, а не инженера с сорокалетним стажем. Для него это место наверняка выглядело как логово какого-нибудь сказочного чудовища.

Громоздкие силуэты станков, покрытых вековой пылью. Причудливые тени, отбрасываемые балками перекрытий. Чёрный провал затопленного подвала, из которого, казалось, тянуло могильным холодом. И главное, в дальнем углу, едва различимый в полумраке, железный великан с пустой грудной клеткой.