Полковник кивнул, почти не слушая. Его взгляд был прикован к шумным, полным жизни улицам. Лондон 1881 года поражал даже человека, повидавшего экзотические чудеса Востока. Газовые фонари, новинка последних десятилетий, горели повсюду, разгоняя утренний туман. По мостовым громыхали омнибусы компании «London General Omnibus Company», запряжённые парами крупных першеронов. Мимо проносились двуколки, кэбы и частные экипажи. Мальчишки-разносчики из лавок «Fortnum & Mason» с корзинами, полными бакалеи, торопились по боковым переулкам. На углу какой-то джентльмен в цилиндре покупал свежий выпуск «The Times» за три пенса у крикливого газетчика, а рядом почтенная дама торговалась с цветочницей, продающей хризантемы с тележки.

— Лондон изменился, — пробормотал полковник.

— Вы ещё не видели набережную Виктории, сэр, — отозвался Амир Хан. — Её достроили в прошлом году. Чудо инженерной мысли. А метрополитен? Подземная железная дорога — поезда ходят прямо под городом!

— Метрополитен, — повторил полковник, словно пробуя слово на вкус. — В мое время такого не было.

Он снова повернулся к окну. Город казался ему одновременно знакомым и чужим, словно старый друг, с которым не виделся много лет и который за это время успел сильно измениться.

Дом на Гордон-сквер оказался именно таким, как описывала дочь — трёхэтажное здание из бурого кирпича, оплетённое мокрым плющом, с большими светлыми окнами и массивной дубовой дверью с медным молоточком в виде львиной головы. Внутри пахло воском для мебели, лавандой и чем-то сладким — вероятно, свежей выпечкой. Горничная, молоденькая девушка по имени Бетси, с румяными щеками и вечно удивлёнными глазами, приняла у них пальто, а экономка миссис Хогг — дородная женщина с седыми буклями и властным голосом — уже распоряжалась на кухне.

— Миссис Хогг служила ещё у матушки, — пояснила Элеонора шёпотом, пока они поднимались по лестнице. — Она знает все наши семейные истории. Иногда мне кажется, что она знает даже больше, чем я сама.

Поздним вечером, когда камин в гостиной уютно потрескивал, а на столе стояли чашки с остатками чая (Элеонора предпочитала «Ассам», купленный в магазине «Twinings» на Стрэнде), полковник решился на то, ради чего, помимо естественной тяги к семье, и поспешил в Лондон.

— Дитя моё, — начал он, и голос его, прокуренный индийским табаком, зазвучал глухо. — Я много думал о том дне, когда ты выйдешь замуж. Твоя мать мечтала об этом. Она часто писала мне о том, как представляет тебя в подвенечном платье. И хотя я не смог сберечь её — видит Бог, я пытался — я обязан сделать этот день незабываемым для тебя.