Сестренку назвали Машей (ну кто бы сомневался!), и теперь в доме был полный комплект. Три Анастасии, три Василия, два Николая, теперь и Марии две. Да и вообще деревня разнообразием именно не славилась: фельдшерица тоже была Анастасией, а из общей картины выбивались только Валька и я. Но и с Валькой было понятно: у дяди Алексея так же тещу звали, а вот почему я стал Вовкой, понять никто не мог. Даже отец не мог, хотя именно он меня в Ворсме и регистрировал — но дядя Коля, ехидно ухмыляясь, сказал, что «вообще непонятно, как он тогда в управе-то хоть какое-то имя вспомнить смог»…
Рождение сестренки привело к двум последствиям: меня переселили (хотя и временно) в комнату к Николаю, и я больше времени оставался предоставленным сам себе. Что меня радовало: я теперь на самом деле мог делать что хотел. А то, что теперь мне вкусной еды меньше доставаться стало, меня не сильно расстраивало. Потому что я понимал: кашу на молоке не варят так как молоко (теперь уже утрешнее) нужно маме пить: она же этим молоком потом Марусю кормит. Зато мне больше доставалось жареного лука (а иногда — и с яйцом жареного), а он — в отличие от молока — сладкий. А еще мне теперь и пастилы доставалось каждый день по большому куску…
А еще отец стал больше времени со мной проводить. Он дома все равно все дела делал, но теперь часто заходил и в сарай, где я свои палочки строгал, а узнав, что я вообще из них делать собираюсь, даже выстрогал мне из березовых поленьев два десятка дощечек. И даже шипы в них нарезал, изготовив рамки. Пять рамок, а гвоздями их прихватить я не дал: сказал, что мне в эти рамки еще дно вставлять нужно будет. И что вообще рамки эти пока недоделаны.
Рамки были небольшие, примерно как рамки для ульев — это я отцу про такие сказал, а какие в ульях рамки, он как раз у деда Митяя спросил. Дед Митяй к нам в гости теперь приходил примерно раз в две недели, приносил маме в маленькой баночке мед специальный (он говорил, что это мёд с молочком пчелиным, очень кормящим бабам полезный) и в маленькой бутылочке разведенный в воде пчелиный клей — это чтобы грудь протирать. И денег ни за мед, ни за клей не брал. Он вообще всем в деревне, у кого дети рождались, такие подарки делал — и у всех в гостях чай после этого пил. А так как все тут знали, что копорский чай дед Митяй не пьет… В Горький специально в начале февраля дядя Алексей съездил и там купил чай уже настоящий, китайский, причем выбрал самый дорогой — а потом при каждом визите деда ему рассказывал, где именно, у кого он этот чай покупал и в каком коробе в лавке чай этот лежал: оказалось, что он был, по мнению самого деда, куда как лучше всего, чего ему раньше купить удавалось. И кончилось все тем, что Алексей снова в город поехал и купил уже специально для деда Митяя такого чая целых три фунта. Купить-то он купил, но дед все не взял, даже в подарок не взял, и почти фунт у нас дома и остался. Правда, в доме все равно все по-прежнему пили чай копорский, но я теперь мог себе именно китайский заварить: баба Настя разрешила мне пользоваться маленьким, хорошо если на стакан размером, заварочным чайником. Разрешила, потому что я, по ее мнению, уже сам хорошо соображал насчет еды всякой и питья: все же «придуманную» мной яичницу с жареным луком уже почти вся деревня уплетала.