— Охренеть… — вырвалось у меня.
— Ничего, ничего! — успокоил меня Эдик. — На раздаче семь линий, обслуживают очень быстро. Эй, смотри! Вон в углу у окна свободный стол! Беги, занимай место, а я отстою за нас. Тащи мой портфель!
Судя по окружающей обстановке, «занять место» означало бросить на стул портфель или сумку. Половина стульев в зале была «охраняема» именно таким образом. Я протиснулся к заветному столику у окна, бросил на стул свой и Эдиков портфели и уже хотел отойти, чтобы помочь ему с подносами, как вдруг за моей спиной раздался громкий шлепок, а затем возмущенный вскрик.
Вопроса «что это было?» у меня не возникло. Звук был знакомым и однозначным — это с глухим, неприятным шлепком упал мой портфель, а на только что занятый нами столик у окна уже усаживались трое подростков с нагловатыми, самодовольными физиономиями. От них исходила та самая, знакомая мне по прошлой жизни, аура — ощутимое физически поле чужой, необузданной и наглой силы. Она «фонило» пренебрежением ко всему, что их окружало.
— Вот суки… — пробормотал я сквозь зубы, чувствуя, как по спине пробегает горячая волна гнева. Во мне всегда жила не то чтобы нехорошая, но крайне неудобная и не всегда своевременная черта — обостренное, до боли, чувство справедливости. Разум трезво шептал, что надо бы тихонько поднять портфель, отряхнуть его и с достоинством удалиться в поисках другого места. Но внутреннее, уязвленное эго требовало немедленного, демонстративного возмездия. И нет, я не потерял голову. Позволив вспышке ярости вырваться наружу, я на долю секунды сконцентрировался и просканировал троицу. Лишь один из них, самый щуплый, с колючим взглядом, мог претендовать на что-то приличное. Остальные двое были просто накачанными манекенами с пустотой внутри.
— Не надо! Аркадий, не надо! — пискнул Эдик, каким-то непостижимым образом материализовавшись из очереди с двумя подносами в руках. Он попытался повиснуть у меня на руке, но я легко, почти небрежно, стряхнул его, не сбавляя шага. Подносы с грохотом полетели на пол, разбрызгивая компот и суп.
Говорить с такими, пытаться втолковать понятия элементарного уважения и правил поведения — абсолютно бессмысленно. Их язык понимал только один аргумент — силу, превосходящую их собственную. И этот аргумент у меня был.
Первый, самый дородный, с туповатым лицом, даже не успел понять, что происходит. Удобно, почти рефлекторно, я ударил ногой. Удар пришелся не в лицо — я все же сдержался, — а в плечо. Этого хватило с лихвой. С громким воплем он вместе со стулом опрокинулся на спину, замерши в неестественной позе. Второй, тот самый, «сильный», рванулся было ко мне, но я успел раньше. Рука сама нашла движение — я схватил его за шиворот и с размаху приложил лицом к столешнице. Раздался глухой, сочный удар, и он затих, обнимая стол и постанывая. Третий, увидев разгром, замер на секунду, глаза его стали круглыми от ужаса, и он, теряя тапки, рванул к выходу, расталкивая толпу. О том чтобы оказать хоть какое-то сопротивление, никто из них даже не подумал. Власть силы, которой они так кичились, оказалась мишурой перед лицом настоящей угрозы.