— Нынче так нынче, — шепнул он наконец. — В сумерки оно и лучше, глаз у караульного в сумерки ленивый, на огонь глядит… Пойдём ты да я с Сизым. Остальные — вниз, в крепь, ждать.
Гнус, услышав про «остальные», прикрыл глаза с облегчением.
Шли мы эти полторы версты очень долго.
Сизый вёл низом, под гребнем, от крепи к крепи, и дважды мы лежали, вжавшись в чернику, пока у нас над головами, по тропе, простукивали копыта. Разъезд ходил парой. Голоса у верховых были скучные — служба как служба, вечер как вечер. Они проехали туда, потом обратно. Разъезд ходил от крепости до какого-то поста и возвращался. Гнездо наше на плеши лежало, по счастью, в стороне.
А потом лес впереди посветлел, и мы подползли к его последнему краю.
Крепость стояла перед нами через пояс вырубки — сажён восемьдесят пустого места, пни, выпас, объеденный до земли, да огородные грядки под самым тыном. Отсюда, с тыла, она выглядела не так как с реки. На воду, глядел её парадный лоб с вышками. Сюда глядела спина — тын пониже, вышка всего одна, над воротами, и сами ворота стояли распахнутые. В них, покуда мы глядели, вполз воз с сеном, за возом прошло стадо — десятка два коров, подгоняемых мальцом с хворостиной, — и всё это происходило лениво, мирно, по-вечернему. У ворот сидел на чурбаке сторож. Копьё его стояло прислонённым к тыну, а сам он чесал за ухом рыжего пса, ну а пёс молотил хвостом.
Спиной своей эта крепость не занималась вовсе.
Да и зачем бы. Я лежал под елью, глядел на распахнутые ворота, на сонного сторожа, и видел это место так, как видел его всякий, кто тут жил. Сзади к Глотке не приходил никто и никогда. Сзади лежал лес на день пути, за лесом — мшара, которую обходят десятой дорогой, за мшарой — пустые боры до самой Прорвы. Вся война, какую здесь знали, приплывала по реке. По реке её и ждали. А спину стерегло болото, и болоту верили, как каменной стене.
И вот тут, лёжа носом в прелую хвою, я вспомнил кое-что из прошлой жизни.
Поглядел на ворота ещё раз. Сторож всё чесал пса. На единственной вышке караульный стоял спиной к лесу и глядел на реку, на закат, и на красную воду в теснине. Я тронул Кряжа за плечо, и мы поползли назад, в темнеющий лес.
До крепи добрались уже в полной темноте. Там, в еловой тесноте, под выворотнем, ждали наши — и там можно было наконец говорить.
— Ну? — выдохнул Бес.
— Есть у меня одна мысль, — шепнул я. — Ворота настежь, сторож с собакой милуется. Вся служба на реку глядит.
— А я вот чего досмотрел, покуда вы лазали. — Бес придвинулся ближе. — Высадки нет, Голова. Нигде. Я весь берег перебрал глазами, по обе стороны. Где отмель — там колья в три ряда. Где кольев нет — там засека. Два чистых местечка есть, гладенькие такие, так над ними, аккурат повыше, плешки натоптаны. Это как понимать прикажешь?