Я снял тряпицу с корчаги. Понюхал ещё раз — глубоко, с чувством.
Первач. Мутный, сивушный. Пить его — нельзя и не нужно, зелья для питья я в этот мир привносить не собираюсь. А вот всё остальное на нём…
— Дед, — сказал я. — А ведь ты знаешь, что это у тебя в углу стоит.
— Знаю, — проворчал Грек. — Дрянь у меня в углу стоит. Я ж сказал.
— Про воду жизни слыхал?
Грек замер.
Стало так тихо, что слышно стало, как булькает его забытая реторта. Дед медленно повернулся ко мне, и лицо у него было нехорошее.
— Ты где это слово взял, — сказал он.
— Там же, где всё беру. Слыхал, стало быть.
— Слыха-ал… — Дед повернулся во фронт. Его понесло — я уже знал эту его манеру, когда старика несёт, и перебивать бесполезно. — Он у меня спрашивает, слыхал ли я! Да я про неё, милый мой, слыхал, когда тебя на свете не было! Мне про неё один араб пел — учёный человек, не тебе чета: есть, мол, у ихних мудрецов вода жизни, аль-кохль, гонится из вина, горит синим, мёртвого на ноги ставит, живого от всякой хвори!.. Я, дурак молодой, уши развесил. Я её потом полжизни добывал! — Он ткнул пальцем в корчагу. — Вот эту дрянь палящую — её всякий с кубом добудет, невелика хитрость. А я дальше шёл! Я её по второму разу гнал! По третьему гнал! И что⁈ Та же дрянь, только злее — никакой в ней жизни, одна погибель! Тьфу!.. — Дед перевёл дух и закончил устало, со старой, заношенной обидой: — Брешут твои арабы. Сказка это. Для дураков вроде меня молодого.
— Не брешут, — сказал я. — Вода жизни есть. И стоит она вон в том углу, в твоей корчаге… недоделанная. Ты, дед, до неё не дошёл два шага. Потому что гнал неправильно. Технология у тебя кривая.
— Чего у меня кривое⁈
— Порядок работы. — Я подошёл к его кубу. — Гляди. Ошибка первая. Трубка у тебя горячая — пар по ней летит и половину доброго уносит в воздух. Добро твоё в небо уходило, дед. Пар надо ловить холодом. Крышку — новую сделать полую, чашей кверху, в чашу воду студёную и менять, как согреется. Пар снизу бьёт в холодное — и оседает каплей. Видал по весне капли на погребной двери? Вот. По стенке капля сбегает в желобок, желобок по кромке, из желобка носиком в горшок. Медник с гончаром за день сладят.
Грек глядел на свой куб. Губы его шевелились.
— Погребная дверь… — сказал он тихо. — Пар к холоду льнёт… Мать. Твою. Я ж это тыщу раз… я ж на всяком окне по зиме… — Он рванулся было бежать, но осёкся и уставился на меня. — Стой! А второй раз⁈ Я ж её и через холод пробовал, снегом трубку обкладывал, зимой! Крепче выходило — а дрянь дрянью!
— Ошибка вторая. — Я поднял палец. — Ты, когда по второму разу гнал, — ты всё подряд в горшок собирал, так?