Мне пришлось потрудиться, дабы служанка не увидела моей ярости. Лишь после её ухода я позволила себе схватить статуэтку с книжной полки. Безвкусная, серебряная волчица холодила руку. Сжав её, я заскрипела зубами. Хотелось разбить что-нибудь, выплеснуть скопившиеся эмоции и нанести вред этой отвратительной обстановке. Мои пальцы всё сильнее сжимались, волчица в руках беззвучно выла на невидимую луну, подняв лапу.
Зарычав от собственной беспомощности, ведь, по сути, я не могла ничего сделать в сложившихся обстоятельствах, – я бросила статуэтку на кровать. Та мягко упала, сверкая в лучах солнца. Я же сползла вниз, садясь на корточки.
– Терпи, Катя, – пробормотала себе под нос, чувствуя, как ногти норовят впиться в ладони до крови. – Терпи, ведь только так можно вырваться с достоинством.
Завтракала не чувствуя вкуса. Казалось, внутри всё перегорело, отсекая чувства и ощущения. Покончив с пресной кашей и чаем, хмуро отставила поднос от себя. Обведя взглядом парадную комнату, поняла, что не выдержу целый день в четырёх стенах. Скверное самочувствие притупилось, на время отступая и давая мне передышку. Горло всё ещё саднило, но чай помог ему получить ласковое тепло.
Ливи услужливо забрала пустую посуду, пряча взгляд и стараясь прикинуться мышкой. Мне нравилась то, что она усвоила урок, который получила Обри. Я ведь уверена, что слухи о спятившей от горя бесполезной жене разнеслись по всему дворцу. Теперь каждая собака знала, что я перестала следовать привычному порядку вещей. Оно и к лучшему, мне оставалось продержаться пару дней, и я упорхну искать новый смысл жизни.
– Красную дорожку расстелют? – внезапно спросила я притихшую горничную, которая уже собиралась выйти из комнаты.
– Прошу прощения? – удивлённо переспросила Ливи, застывая на месте и приподнимая брови.
– Ну перед Лаурентией, когда она прибудет во дворец? – с насмешкой уточнила я, складывая руки в замке под подбородком и опираясь локтями о столик.
– Само собой, – кивнула девушка, и без задней мысли добавила: – И бал проведут, дабы официально познакомить её со знатью.
– Как интересно… – протянула я, щуря глаза. – А говорила, что не знаешь имени… Ливи-Ливи, врать своей принцессе грешно.
Поднос со звоном рухнул. Тарелки разлетелись на мелкие осколки, устилая пол сверкающим ковром. Служанка упала на колени, прямиком на остатки фарфора, и залепетала бессвязный бред. Она не обращала внимания на боль, продолжая стоять на осколках и умоляя простить.
Моя душа на мгновенье дрогнула, однако я не позволила себе жалости по отношению к лгущей служанке. Поднявшись, я отряхнула платье и направилась к выходу. Под моими туфлями хрустел фарфор, что вдавливался в алеющий ковёр. Никто не ведал жалости к Катрин, за столько лет она не познала чужой поддержки в этом месте, так почему я должна прощать? Ни за что.