Он несколько секунд смотрел на снимок, затем кивнул.
— Верно. Оба варианта имеют право на жизнь. Главное — обеспечить стабильность и не уничтожить то, что организм ещё способен восстановить сам.
Он повернулся к Антону.
— Запомните одну вещь: мы не конструктор собираем, мы лечим животное. И каждый разрез и винт должны быть оправданы. Понятно?
— Да, Сергей Борисович.
— Хорошо. Софья, верно? — он снова посмотрел на меня.
Я кивнула.
— Грамотное решение. Продолжайте в том же духе.
И переключился на следующий снимок, будто ничего особенного не произошло, а я сидела, глупо радуясь этим нескольким словам.
В операционной он оказался ещё удивительнее. Я видела многих хороших хирургов, но у этого была особенная манера работать. Ни одного лишнего движения, ни секунды суеты. Он не торопился, но всё у него получалось поразительно быстро.
А ещё в нём чувствовалась какая-то особенная, очень мужская уверенность. Он входил в операционную, высокий, широкоплечий, с чуть тронутыми сединой висками, и становилось ясно, кто здесь главный.
К середине недели я начала ловить на себе его внимательные взгляды. Он не мог не заметить, что каждый раз, когда в операционной начинался рентгенологический контроль, я выходила за дверь. И что на двух многочасовых операциях с ингаляционным наркозом предпочла остаться наблюдателем, а не ассистировать.
В четверг, когда я собиралась уйти после очередного разбора, он остановил меня в коридоре.
— Софья, одну минуту.
Я обернулась. Он стоял совсем близко, держа под мышкой папку с историями болезней.
— Я заметил, что вы избегаете некоторых операций.
Внутри у меня всё напряглось.
— Не совсем так, Сергей Борисович. Просто…
— У вас есть ограничения по условиям работы?
Я замялась.
— Да, некоторые.
Он внимательно посмотрел на меня. Серые глаза были спокойными, но взгляд таким цепким, что я вдруг почувствовала себя школьницей, которую поймали на обмане.