Но мне по барабану: лечу — хохочу! Страховку-то надел, не разобьюсь. И тут слышу треск — сухонький такой, как из пистолета пальнули — ага, ремень лопнул. Даже сообразить ничего не успел, голова опустела вмиг, помню только удар в спину — как будто ногой со всего размаху врезали, и пустоту в легких — ни вдохнуть, ни кашлянуть. Глаза выкатил, рот распахнул, боль невыносимая, аж в глазах рябит. И никто на помощь не спешит, хотя в это время парк битком набит — только рыжий хрен надо мной навис и веки раздвинул — а пальцы холодные, что лед. Я пытаюсь крикнуть: что стоишь, помоги, а даже сипеть не получается, голова кругом, всего трясет. Парень встал и странную штуковину к уху поднес — ну наконец-то, хоть догадался «скорую» вызвать. Тут-то я на радостях и отключился.

Очнулся от шлепанья капель по лицу — холодных таких, осенних. Первая мысль — неужели до сих пор в парке валяюсь? Допустим, врачи еще не приехали, но можно же хотя бы под навес пострадавшего отнести, а не оставлять под проливным дождем! Друзья еще называются!

Встал, морщась от тупой боли в затылке, огляделся. Вокруг поле — не пшеничное, а дикое — зеленый ковер до самого горизонта, разбавленный вкраплениями белых цветков: не ромашки, а чуть мельче, а над ним — громадная косматая туча цвета кофе с молоком. Хлещет как из брандспойта, шквал едва с ног не валит, а на мне джинсы и белая футболка. Хорошо хоть недалеко палатки стоят — здоровые такие, как шатры.

Вторая мысль — какие нафиг палатки? Какого лешего тут торчат серые ряды куполов и кто, а главное зачем их поставил посреди чиста поля? И тут до меня дошло. Хозяева долбаного аттракциона подумали, что я помер, побоялись связываться с ментами и тайком спрятали «труп» за городом. А шатры, наверное, толканутые поставили — фестиваль устроили, понимаешь ли, исторической реконструкции. Впрочем, пусть лучше уж эти ребята, а то у нас и волки водятся, и медведи.

Я спрятал окоченевшие пальцы под мышками и пошел к палаткам, чавкая по щиколотку в грязи и сгибаясь под ревущим ветром. Вроде ничего не болит, дышится относительно легко (точнее, насколько позволяет буря в рожу), идти не тяжело — значит кости целы. Удачно, однако, приземлился, жаль сознание потерял, ищи теперь дорогу до дома.

У переднего ряда палаток, опираясь на алебарду, стоял мужик в вороненых латах. Как ни в чем не бывало подошел к нему, помахал ладонью перед решетчатым забралом и крикнул, пересиливая непогоду:

— Эй, сэр Ланселот! Есть позвонить?

Рыцарь проявил к страдальцу чуть больше внимания, чем к пустому месту. То ли вжился в образ хмурого часового, то ли общаться с посторонними игрокам запрещено. Меня ни первый, ни второй расклад не устраивал — мне, простите великодушно, не до игр, еще пара минут и подхвачу воспаление легких. Поэтому постучал кулаком по панцирю и рявкнул во все охрипшее горло: