Представил всю картину целиком — как корабли расходятся со строго заданным интервалом и как опускаются за амбразуры, размазывая забаровцев по камням и сбрасывая на идеально сложенные мостовые и черепичные крыши. От напряжения закружилась голова, из-под стиснутых до треска эмали зубов брызнула кровь, а перед зажмуренным глазом словно включили электросварку. Будь у меня больше навыков и времени, все обошлось бы меньшими потерями, а так одна из ладей с хрустом протаранила мельницу, а вторая скользнула по боевому ходу как сани по льду, задрала корму и ухнула вниз.
Следом полетел добрый десяток латников, смешиваясь с повстанцами в красно-синем вихре: и те и другие размахивали руками, надрывали глотки и хватали друг друга, ища спасения у бывших врагов. Это в жизни все разные: идеологии, идеалы, мировоззрения, рост, религия, пол и возраст, черные, белые, толстые и тонкие, а в смерти все равны и в итоге обратятся в единый и неделимый перегной.
Остальные же опустились как и задумывал, и в тот же миг около трех тысяч солдат с волчьим воем и медвежьим ревом накинулись на стрелков, давя, рубя и швыряя со стены. Лютый нечеловеческий ужас и жажда мщения за павших товарищей требовали срочного выхода, иначе разорвали бы души в клочья, и с виду робкие и неумелые повстанцы превратились в настоящих берсерков, алчущих смыть кровью липкий холодный пот, всегда выступающих у тех, кто бок о бок разминулся с Костлявой.
Борбо едва ли не в одиночку расправился с лучниками около флагмана и рванул к винтовой лестнице, спрятанной в толще кладки. Двуглавая секира качалась из стороны в сторону маятником башенных часов, разрубая стоящих вблизи и сбивая с ног тех, кто мялся поодаль. В разбавленной янтарным мерцанием ночи великан казался оборотнем с заросшим оскаленным лицом и желтыми горящими глазами. Еще на подлете он сорвал с хвоста тесемку, и пропитанный солью и железом ветер всколыхнул черный с проседью каскад, придав хозяину воистину демонический вид.
Неудивительно, что застигнутые врасплох и оставшиеся в меньшинстве защитники предпочли ретироваться, но Рок в людском обличье с распахнутыми крыльями плаща настигал вопящих беглецов и кромсал, кромсал, кромсал, пока лицо и волосы полностью не залило красным.
Спуск находился под ветряной мельницей, от грохота валов которой подрагивала кладка. Толпа лучников попыталась забиться в узкий лаз точно разжиревшая мышь в норку, но оттуда уже напирали латники, не стесняясь потчевать дезертиров прямоугольными щитами, а то и палицами.
Бедолаги оказались зажаты меж двух молотов, и смелейшие из трусов в отчаянии попытались сопротивляться, но короткие мечи и кинжалы — не соперники копьям и топорам. Серо-синее цунами вонзилось в вопящую толпу, зазвенело, загремело, зачавкало, и когда я во главе отряда крестьян добрался до авангарда ушкуйников, боевой ход казался выкрашенным свежей краской — такой же скользкой и липнущей к подошвам.