Ноги как назло свело судорогой в последний момент, а уставший, израненный организм срочно и настойчиво потребовал кислорода. Наплевав на очередную вспышку боли, вцепился в плавающее надо мной горящее бревно, рывком подтянулся и высунул голову из воды. Опорожнил легкие шумным выдохом и попытался наполнить, но получилось не сразу, а лишь когда обломки впереди закружились как посохи в руках танцора файер-шоу. С медвежьим ревом вдохнул колючий воздух и заорал на всю округу не своим голосом, не то подсознательно зовя на помощь, не то устав от мучительно-долгой абсолютной тишины.

Надышавшись как в первый раз, унял бешеные скачки перед глазом и погреб к песчаному пляжу, до которого оставались считанные шаги, ибо окажись я хотя бы на сто метров дальше, и вы бы сейчас не читали эти строки. Доски и бревна встречались на всем протяжении заплыва — одни едва тлели, другие полыхали факелами, отчего казалось, будто бы вся Саммерен охвачена пожаром. Колдовской всплеск разорвал оба корабля на части — и там, где я на четвереньках выбрался на холодный песок, лежал острый нос северной ладьи, а в нем — тощая фигурка в обуглившейся мешковине.

Не обращая внимания на острые деревяшки и гвозди, кинулся к Лире и прижал к груди остывшее тельце, жесткое и неподатливое как фарфоровая кукла. Ни дыхания, ни биения сердца, ни малейшего признака жизни, и все мои попытки вернуть их золотистыми молниями ни к чему не привели. Быть может, я и впрямь всесилен наяву, но над смертью властвуют только боги, а я не числился ни в одном пантеоне.

— Видишь, — провел ладонью по бледной щеке и фиолетовой шишке над скулой. — Никакой я не Избранный. Избранный бы этого не допустил. — И с глупой детской надеждой шепнул, до последнего силясь вернуть в этот мир сбежавшие невесть куда чудеса: — Лира, очнись… Пожалуйста.

Ответом стал треск углей да гулкое урчание потревоженной реки. Левую щеку смочила теплая влага, правая же осталась суха. Я ощупал пальцем запекшуюся корку, зашипел от жгучей боли, словно на содранную кожу плеснули кипятка, и стиснул зубы. Сморщенные как курага веки прощупывались без труда, но под ними вместо упругой выпуклости зияла мягкая пустота. Я прижал к себе Лиру еще крепче, спрятал лицо в слипшихся пропахших тиной волосах и просидел так до рассвета, боясь пошевелиться и всецело ударившись в стадии принятия потери, успев за пару часов несколько раз пройти от отрицания до принятия, но так и не успокоив дребезг в душе, где на ржавой скрипучей перекладине качались Обида и Страх, поочередно перевешивая друг друга, то падая на дно сознания, то взмывая в самую ввысь.