Какой-то особый, странный микромир со своими устоями, неписаными правилами и дичайшей, с точки зрения человека будущей эпохи, системой армейских порядков. Главный командир — в шелковой рубахе, расстёгнутой до пупа. Офицеры бражничают на глазах подчиненных и мухлюют в карты. Солдаты питаются кто во что горазд — кто совместно, кто в одиночку. Никакой полевой кухни, за исключением котловых щей. Когда выдавали мясо, одни жарили на костре шашлык, другие готовили в манерках толченку с картошкой или варили кашу из сухарей, заправив ее, если повезет, кусочками сала или солонины[2]. Еще и офицерам предлагали:

— Отведайте, Вашбродь, нашего угощения!

Офицеры, бывало, утомившись от своих компаний, присаживались у солдатских костров и, не чинясь, угощались. Отужинав, закутывались в бурки и устраивались на ночевку рядом с костром. Спали, как дети, под неспешный разговор бывалых солдат.

— Слыхали, ребята, про капитана Егорова?

— Это про какого же? Из навагинцев? Тот, что грек таганрогский?

— Он самый! Получил он все ж таки за прошлую экспедицию и Георгия, и штабс-капитана.

— Вроде ж баяли, ему Георгиевская дума отказала в награде. Мол, пушек нет у горцев — значит, не заслужил.

— Еще как заслужил. Его отправили с ротой занять высоту. На самом верху — засека. А за ней черкес. Егоров повел своих хитро. Три раза приказал падать и кричать «ура». И каждый раз черкесы палили, да все мимо. Так и добежала рота, потеряв всего двоих, да и то подраненными.

— Вот это геройский офицер! Не нажить нам такого командира! — вздыхали все вокруг.

— Царь-батюшка самолично его и наградил. А гору ту приказал называть впредь Навагинской!

— За такого царя и помирать легко! Осенью приезжал Государь в Геленджик. Вышел из палатки и говорит: «Войска! Дети мои, ко мне!» Все, кто в чем был, кинулись послушать его доброе слово. Встал под одиноким деревом и спрашивает: «А где у вас унтер-офицер Кабардинского полка Конон Забуга?» Сей унтер в то время в одном белье уже сидел на дереве, чтобы лучше видеть и слышать. Вот и раздается сверху голос: «Здесь, Ваше Императорское Величество». Государь повелел ему слезть. Тот кубарем скатился на землю. Государь поцеловал его в голову, сказавши: «Передай это всем твоим товарищам, за их доблестную службу». Забуга бросился на землю и поцеловал ногу Государя.

— Повезло унтеру! — засмеялись старые солдаты. — Редко кому доведется за цареву ногу подержаться!

Те еще были черти, эти седоусые дядьки, разменявшие третий десяток царевой службы. Крым-рым прошли. Наполеоном закусили, турку и персу вломили, поляка нагнули — и все им нипочём! Армия — дом родной! По молодости, может, и борогозили, но нынче пообтесались. Уже позабылась и родная деревня, и отупляющий сельский быт. Когда пули свистят, барабан гремит, в патронной сумке — хрен да нихрена, а в кармане — вошь на аркане, хошь не хошь, а станешь солдатом Империи! Со всеми вытекающими!