— Пустые, — шепчу я Хугину. — Значит, без магов сегодня повезло.
— Повезло кому, — хмыкает он.
Я считаю шаги до них, прикидываю углы. Бить насмерть смысла нет: мёртвые не продают информацию и не разносят слухи, а мне нужно и то, и другое. План рождается быстро, почти лениво — холод уже тянется к пальцам сам, будто зверь внутри соскучился по работе.
Первый охранник падает первым — ледяная игла бьёт его точно в колено, не убивая, а превращая ногу в бесполезный кусок дерева. Он валится в траву с коротким вскриком, хватаясь за ногу, и больше ничего сказать не успевает: второй, рванувшийся было к тесаку, получает от спикировавшего Хугина полный набор когтей по лицу — не насмерть, но так, что мир для него теперь состоит из темноты и крови, заливающей глаза.
Всё занимает секунды три. Возчик — пожилой мужик в линялом армяке, с бородой, тронутой сединой клочками, будто мышь погрызла, — замирает на козлах, руки сами взлетают вверх, вожжи падают в грязь.
— Не убивайте, — говорит он хрипло, не глядя ни на меня, ни на ворона, а куда-то в пространство, между нами, как будто надеется, что оно окажется милосерднее. — Христом Богом прошу, не убивайте, я человек маленький, велено было — я вёз…
— Сиди спокойно, — говорю я, выходя из-за валежины. — Никто тебя убивать не собирается. Пока.
Он опускает взгляд, видит меня — и что-то в его лице меняется. Не страх перед разбойником с большой дороги, а узнавание другого рода, более глубокое. Может, слышал уже байки про парня, который голыми руками кладёт бригады барона. Может, просто чует, что я не из тех, кто грабит ради грабежа.
— Ты… тот самый, — выдыхает он. — Про которого Пёс рассказывал. Про которого весь барский двор шепчется третий день.
— Видно, слава бежит впереди меня быстрее, чем я иду, — отвечаю я. — Как звать?
— Лукьян. Лукьян Сивцов, — он всё ещё держит руки поднятыми, будто забыл, что можно опустить. — Возчик я, барону служу три года уже. Не по доброй воле, ваше благородие, жизнь такая — либо вози, либо в яму вместо леса.
— Опусти руки, Лукьян. Разговор у нас будет не тот, который заканчивается ямой.
Он медленно опускает ладони, косится на стонущего в траве охранника, на второго, что уже затих, зажимая разодранное лицо тряпкой.
— Вот что, — говорю я, усаживаясь на край телеги, рядом с гружёными стволами, пахнущими смолой и чем-то едва уловимо электрическим, как перед грозой. — Груз твой пойдёт дальше, по тому же маршруту, тем же людям. Мне он без надобности — продавать краденое дерево через чужие каналы я не собираюсь, своих хлопот хватает. А вот сведения мне нужны. И кусок твоей выручки — за молчание.