Пёс всё ещё висит в воздухе, занеся клинок, и этот клинок через долю секунды войдёт мне куда-то в район ключицы, и дальше будет не «кино на паузе», а вполне буднично и окончательно — конец вахты. Мысль об этом должна бы орать во мне сиреной, но странным образом не орёт. Время стоит, и, видимо, пока оно стоит, орать можно повременить.
«Разобраться. Ладно. Давай разбираться», — думаю я с той же злостью вахтовика, с какой когда-то собирал линию в три километра, и пообещал начать сдавать её заказчику через три дня, а как выяснилось материала почти нет.
Я закрываю глаза — хотя какая разница, закрыты они или нет, Иду глубже, туда, где Кузьмич советовал не лезть без присмотра, потому что «мало ли что там шевелится».
Там действительно кое-что шевелится.
Сначала ничего не нахожу, кроме привычного: вены-каналы, по которым раньше гуляла мана, сейчас пустые, будто трубы после аварийного сброса. Чувствую знакомую дрожь мышц, гул в висках, остаточный жар в ожогах на плече и бедре. Ищу дальше, как ищут трещину в бетоне — не глазами, пальцами, по шероховатости.
И нахожу.
В районе правой руки, где-то между локтем и запястьем, но не на коже и не в кости — глубже, в том слое себя, которому я до сих пор не придумал название, — сидит узел. Плотный, холодный, инородный, как гвоздь, вбитый в доску так давно, что дерево успело наполовину его обрасти. Не кровь. Не эссенция — та течёт жидко, рекой, а это стоит колом, сжатое, будто свёрнутое в тугую пружину.
«Что за хрень», — думаю я, подбираясь ближе мысленными пальцами, осторожно, как трогают оголённый провод, чтобы проверить, фонит он или нет.
Узел не фонит. Он просто есть, ждёт, будто инструмент, забытый кем-то на полке годами, покрытый пылью, но исправный.
Проходит время — сколько, не знаю, минута, пять, десять, здесь, в застывшей картинке, часы ничего не значат, — пока я кручу этот узел со всех сторон, тычу в него тем, что заменяет мне внутреннее зрение, пытаюсь понять структуру. Он не поддаётся анализу так, как поддавалась эссенция или ледяная сила зверя. У тех есть течение, направление, им можно приказать. У этого — нет. Это не сила, которую разгоняешь по телу. Это вещь. Спрятанная вещь.
— Ну наконец-то, — голос в голове вдруг довольно хмыкает, с явным облегчением, будто сдавал экзамен за меня и переживал за оценку. — А то я уже начал думать, что ты совсем тупой. Что ты из тех, кто получает подарок и сразу бежит пробовать его на зуб, вместо того чтобы прочитать инструкцию.
«Инструкцию», — мысленно огрызаюсь я, хотя в этот момент готов целовать этот голос в его невидимые щёки, кем бы он ни был. — «Может, уже просто скажешь, что это?»