Похоже, поражен в самое сердце моим рассказом и даже не знает, как реагировать на настолько сокровенные тайны семьи, которые оказались в открытом доступе теперь, то есть я про них откуда-то знаю.

Людей, чье детство пришлось на правление товарища Сталина, на кривой козе не объедешь и тайны из груди не вырвешь, даже на смертном одре, как у моего отца. Тем более его родного деда расстреляли в Умани в тридцать седьмом году, по доносу, возможно, спасающих свои жизни бригадира и председателя колхоза. Дед работал простым конюхом, правда, был поляком по происхождению, а заявление в НКВД на него написали украинец с евреем. В Борщаговке сорок процентов населения посещали синагогу, оставшихся пополам делили католический храм и православная церковь.

Когда на Украине открыли архивы КГБ, дед не поленился и съездил в Киев, где получил возможность ознакомиться с делом своего отца и точно узнал, кто же из односельчан написал донос.

Не знаю, пришла ли тогда жесткая разнарядка на поиск врагов народа или то, что одна из лошадей случайно сломала ногу в ничем не огороженной яме, послужило поводом для доноса, но такова историческая правда. Сами доносчики к тому времени в селе уже не проживали, как их потомки, так что мстить оказалось некому. Но прокатившаяся волна поджогов и даже убийств заставила новые киевские власти быстро прикрыть свободный доступ к архивам, насколько я слышал от отца.

Все свои знания я выкладываю отцу под видом приснившегося мне в одну из недавних ночей, все то, что он сам расскажет мне примерно через тридцать пять лет, о чем сейчас и сам еще полностью не знает.

— Так почему же деда Романа не посадили, когда он вернулся из Германии? — только один вопрос задает мне отец.

Похоже, теперь он поверил в вещую силу моих сновидений сразу и окончательно, что мне и требуется.

— Собирались, конечно, да только у него нашелся свой железный аргумент. Он достал из обмотки на ноге сохраненный в плену комсомольский билет, ну то, что от него осталось. Поэтому все обвинения сняли.

Отец, похоже, сильно встревожен тем, что я знаю столько всякого разного из истории семьи. Сам-то он мне рассказал про расстрелянного деда только через тридцать лет после крушения социализма, а сейчас просто не понимает, откуда у меня настолько опасная информация взялась.

Придется ему поверить в мои вещие сны, деваться некуда. Поэтому он пока перестает меня уговаривать остаться в школе и снова уходит обдумать мой рассказ. Мой новый рассказ явно заставил отца задуматься серьезнее.

Я даю ему прийти в себя, но очень хочу посмотреть, что отец сможет придумать для дальнейших уговоров. Пока же ухожу гулять с Юлечкой. День на улице такой весенний, солнышко светит, хорошенькая девчонка смеется над моими шутками — что еще требуется молодому парнишке для счастья.