У меня похолодели кончики пальцев. Признаться сейчас — значит подписать себе приговор прямо на этом грязном снегу. Продолжать брыкаться на тонких каблуках против девяноста килограммов тренированных мышц — просто смешно.
Я замерла. Липкая, колючая паника вдруг схлынула, оставив после себя странную, звенящую пустоту и усталое безразличие. Внутри словно щёлкнул тумблер: всё, приехали. Из закрытого двора на шпильках не сбежишь, сквозь землю не провалишься. Будь что будет. Если суждено сегодня сгореть со стыда и отправиться под суд — значит, так тому и быть.
— Просто не люблю посторонних зрителей на работе, — обреченным голосом сказала я, переставая вырываться и опуская руки. — Но раз уж вы всё равно тащите меня за шкирку, как нашкодившего котёнка, — разжимайте клешни, Потоцкий. Сама пойду.
Роман секунду молчал, буравя взглядом мое лицо, словно проверял, не выкину ли я ещё какой-нибудь фокус. Потом медленно разжал руку на моей талии, но ладонь с плеча не убрал — тяжёлую, горячую, контролирующую каждое моё движение.
— Вот и умница, — тихо усмехнулся он. — Не дёргайся, я тебя в обиду не дам.
Спускаться по узкой металлической лестнице обратно в гудящий ангар оказалось ничуть не легче, чем подниматься наверх. Только теперь вместо ледяного ужаса перед разоблачением у меня под рёбрами ворочалось тугое, тяжёлое раздражение.
Каблуки противно лязгали о решётчатые ступени, а грохот басов и влажные, пушечные удары перчаток о кожаные груши отдавали мелкой вибрацией прямо в икры. Роман шёл на полшага сзади, не выпуская мой локоть из тёплой, жёсткой ладони — словно конвоир, который вроде бы и не тащит нарушителя за шиворот, но побег пресечёт за долю секунды.
— Куда вы меня ведёте? — сквозь зубы бросила я, стараясь не смотреть на то, как под тонкой тканью его чёрной водолазки при каждом шаге перекатываются литые мышцы спины. — Если вы рассчитываете, что я буду сидеть на трибуне и восторженно хлопать в ладоши, то зря потратили бензин.
— Не льсти себе, доктор, — хмыкнул Потоцкий, даже не обернувшись. — Трибуны для зрителей. А ты у меня на ставке. Будешь сидеть у самой сетки и записывать в свой блокнотик, где у меня там «предохранительный клапан» сорвало.
Он провёл меня мимо ряда тяжеловесных груш, которые раскачивались на толстых цепях под потолком, прямо к залитому беспощадным белым светом прожекторов восьмиугольнику. У самого входа в клетку стояла длинная деревянная скамья, заваленная спортивными сумками, бутылками с водой и полотенцами. Рядом, привалившись плечом к стальной стойке ограждения, стоял коренастый мужчина лет сорока — с бритым затылком, сломанными ушами и таким выражением лица, будто он на завтрак пережёвывает гвозди.