— Вопрос один, — я постучала кончиком ручки по столу, стараясь не выдать накатившего озноба. — Что вы чувствовали в тот момент, когда садились в погрузчик?
— Удовлетворение, — оскалился он. — И предвкушение отличного хруста металла.
— А в теле? Как это отозвалось в теле?
Роман вдруг подался вперёд. Одним плавным, обманчиво-ленивым движением он снял ногу с ноги, наклонился через стол и упёрся локтями в край столешницы. Расстояние между нами сократилось вдвое. Меня буквально обдало волной жара от его тела — плотного, живого, подавляющего. В нос ударил резкий холод улицы, смешанный с горьковатой смолой.
— В теле, говоришь? — вкрадчиво переспросил он, понизив голос почти до шёпота.
От этих глухих интонаций по коже вдоль позвоночника метнулись ледяные мурашки. Дыхание предательски сбилось.
— Мышцы забились. Пульс под сто сорок. Зубы так сжало, что эмаль крошилась. А в кулаках — зуд такой, знаешь… когда очень хочется кому-то лицо подправить, чтобы вежливости научить. — Он не мигая вперился в мои глаза, и его тёмные зрачки расширились, почти затопив радужку. — Тебе знакомо такое чувство, доктор? Или ты только по книжкам знаешь, как у нормальных мужиков кровь кипит?
Я заставила себя не отодвинуться, хотя всё моё существо вопило о том, что нужно вжаться в спинку кресла. Воздух между нашими лицами казался наэлектризованным, как перед ударом молнии. Я видела каждую пору на его тёмной от щетины коже, видела тонкий белый шрам над левой бровью.
— Мне знакомо понятие элементарного самоконтроля, — выдохнула я, чувствуя, как щёки начинает покалывать от разливающегося жара. — У вас, Роман, классический сбой гидравлики. Когда давление в системе шкалит, а предохранительный клапан сорван, потому что владелец слишком ленив или глуп, чтобы вовремя стравливать пар.
Он моргнул. Удивление на его физиономии было настолько неподдельным, что он даже чуть отстранился.
— Сбой… чего бля?
Чёрт. Сметчик во мне снова пробил броню несуществующего психолога.
— Эмоционального давления, — быстро исправилась я, чеканя каждое слово, чтобы скрыть панику. — Вы реагируете как примитивный механизм: перегрузка — взрыв. Вы не решили проблему с водителем, вы просто устроили дорогостоящий погром, за который теперь расплачиваетесь сидением в этом кресле. И судя по тому, как вы сейчас пытаетесь давить на меня массой, этот погром — единственный инструмент коммуникации, которым вы владеете.
Замок щёлкнул тихо, почти вежливо, но у меня внутри всё оборвалось так, будто за спиной с грохотом рухнула бетонная плита.
Я сидела, вжавшись лопатками в жёсткую кожу кресла, и несколько секунд вообще не могла заставить себя вдохнуть. Лёгкие словно склеились изнутри. В ушах стоял тонкий, противный звон, сквозь который мерно, тяжёлыми глухими ударами колотилось собственное сердце: тук-тук, тук-тук, тук-тук. Кончики пальцев заледенели до покалывания, а между лопатками по позвоночнику медленно поползла неприятная, липкая дорожка холодного пота.