Не получилось.

За хозблоком я почти сразу натолкнулся на Штыка.

Ссыкло отирался там в одно лицо, без прикрытия. Тащил два набитых мешка с прелой листвой, согнувшись под их тяжестью. Штык пыхтел и не смотрел по сторонам, поэтому увидел меня только тогда, когда я оказался в семи метрах от него.

Парень поднял голову и в одно мгновение превратился в соляной столб. Глаза расширились, губы побелели. Мешки выпали из его ослабевших рук. Штык дёрнулся в сторону, споткнулся о собственный мусор и рухнул на задницу прямо в раскисшую лужу.

Я не двигался, ничего не говорил. Просто стоял и смотрел.

Вокруг Штыка колыхалось густое, тошнотворное болотно-жёлтое марево с прожилками какой-то гнилой прозелени. Страх. Такой плотный, что казалось, будто я стою по колено в этом дерьме. А под страхом, прикрытая паникой, пряталась ещё одна нота — тонкая, зеленовато-серая, с гнилостным отливом. Готовность сдать, настучать, донести. Не активная, а как бы отложенная. Сейчас он молчит, потому что Бурый запретил рассказывать правду и потому что боится, но если предводитель мудаков разрешит, Штык уже завтра побежит к Церберам. Выдаст им всё, что произошло ночью. Но только в вольной интерпретации. Думаю, по версии Штыка инициатором драки буду именно я.

— Не подходи! — пискнул ссыкливый придурок из лужи. — Псих, не надо! Не трогай!

Ноги сами понесли меня вперёд. Не то чтобы я решил тряхнуть Штыка. Там трясти-то некого. Он реально был напуган до усрачки. Скорее, кто-то во мне решил это за меня.

Наклонился, схватил Штыка за воротник грязной куртки и одним рывком поднял. Оказался он на удивление лёгким. Почти восемнадцать, а весит как ребёнок. Наверное, потому что ест мало, спит мало и вечно ходит с мокрыми штанами от страха перед Бурым.

Толкнул придурка к стволу старого тополя. Спина Штыка впечаталась в шершавую кору с глухим стуком. Парень закашлялся.

— Что вы рассказали воспитателям? — голос звучал ровно, холодно. И главное — никакой злости. Просто равнодушное желание узнать подробности и возможные перспективы. Будто я наблюдал за собой со стороны.

— Н-ничего! — мотнул головой Штык. Болотная дымка вокруг него сгустилась так, что казалось, вот-вот потечёт по земле. — Честное слово! Бурый запретил! Сказал, сами разберёмся! Ты же должен понимать, Псих! Раз тебя до сих пор не кинули в изолятор — значит, мы ничего не сдали! Отпусти!

Врать он и правда не врал. Но это уже не имело значения.

Со мной начало происходить что-то странное. Из самого нутра, медленно, тяжело, как поднимается из ила старая коряга, вверх к голове поползла ледяная ненависть. Не такая горячая, как в присутствии Бурого. Эта злость вообще была какой-то чужой, непонятной. Будто кто-то другой, сидящий глубоко во мне, открыл глаза, посмотрел на Штыка и решил — эта падаль зря топчет землю.