День этот ее переехал, конечно, вдоль и поперек.
На выходе из метро из темноты в Глашу снова полетел мокрый снег, открытый зонт мгновенно вывернулся и некрасиво повис желтым краем — сломалась спица. Гудели машины, сияли реклама и вывески. Люди, скукожившись и склонив головы, в свете фонарей, залепляемых снегом, шли вперед, к остановкам. И Глафира среди них: чтобы встать в конец огромной очереди, чтобы двигаться вместе с ней, зябко переступая ногами в ботинках, которые все-таки промокли! Значит, треснули где-то, и надо будет чинить.
Уезжал один забитый до предела автобус, второй, третий. Глаше становилось все холоднее, голова болела все сильнее. Наконец, она смогла пройти внутрь — но сесть не удалось, — и сорок минут тряслась в автобусе. Когда Глафира вышла, конечно же, ступила в самую кашу и ботинок промок окончательно, хлюпнув там, внутри, противной ледяной сыростью.
Снег все усиливался, и до дома Глаша брела, держа сломавшийся зонт прямо перед лицом — и нечаянно влетела в какого-то мужика, который обругал ее последними словами. В доме горели все окна, кроме ее. Мелькали в них за снежной пеленой люди — семейные люди, болтали и ссорились, смеялись и плакали, и только Глаша была одна, совсем одна.
Она не удивилась бы, если бы сломался лифт — но нет, он вознес ее на девятый этаж старенькой брежневки. Именно тут Глафира два года назад смогла купить в ипотеку обшарпанный бабушатник — крохотную однушечку со старой мебелью, вещами, оставшимися от умершей хозяйки и, как оказалось потом, пьянчугой в соседней квартире, который любил ночами включать громкую музыку.
До двери Глаша добредала, как до оазиса в пустыне. Открыла двери в темноту, скинула промокшую обувь и тут же — носки, потому что идти дальше было мерзко, а нести в ванную не было сил. Бросила сумку… и вспомнила, что не зашла за продуктами.
А значит, либо одеваться и снова идти наружу, либо есть вечером и утром полузасохший батон с маслом и вареньем.
Глаша вытащила из кармана куртки телефон и посмотрела время — почти одиннадцать вечера. Доставка… Нет, доставки она не дождется, рухнет спать. Зябко поджимая пальцы, Глафира сунула их в мягкие тапки. Зажала под мышкой телефон, включила везде свет, вышла на кухню с давно немытым полом и грязной посудой в раковине, — и увидела, как залепляет снаружи окна метель.
— Нет, я точно туда не пойду. — Собственный голос показался сиплым. — Обойдусь чаем…
При мысли о чае даже радостно стало, и Глафира подошла к своему треснувшему чайнику и включила его. Он вдруг затрещал, заискрил… и в квартире с хлопком вырубился свет.