На удивление помогло.
— И я поехал на раздачу, — продолжал Миша, — в первый раз потому, что дома было пусто и нечего делать, а Лешка Ситченко, это врач из приемного, позвал. Стою, наливаю кашу, и одноногий мужик передо мной на костылях берет тарелку и говорит: «Спасибо, сынок, дай тебе Бог здоровья». И я подумал, что у меня есть руки и ноги, возможность снимать квартиру, нужная работа. Мои проблемы и не проблемы вовсе.
— Это же обесценивание своих эмоций, Давыдов, — заметила Глаша. — Оттого, что кому-то хуже, чем тебе, твоя боль не становится менее значимой.
Мама Глафиры работала в их школе психологом, и дочь нахваталась от нее фразочек.
— Может быть, — не стал спорить Миша. — Но это работает. Если тебе плохо — помоги тому, кому хуже. Спасешь и себя, и его.
— Давыдов и его синдром спасателя, — пробормотала Глаша. — Вся жизнь для других. Ничего для себя.
Он не рассердился, лишь усмехнулся, будто понимал больше нее. Впрочем, они не в первый раз говорили о его стремлении всех спасти.
— Это и есть «для себя», Гусена.
«Газели» сдали, со всеми обнялись и попрощались, и Мишка потянул Глафиру к своей машине. со словами:
— Ну наконец-то. И только попробуй отказаться!
Она, уже подозревая, что́ там, шлепала следом и вздыхала.
— Миш, да не надо. Не на-до!
Но рука у него была сильной, и сам Давыдов в стремлении спасать был как танк — не попрешь поперек.
— Надо-надо, — убежденно проговорил он. — Я и так ощущаю себя дерьмодругом, который о том, что моя Гусена рассталась со своим хлюпиком, узнает через месяц. Думаешь, я смогу спокойно спать, зная, что ты где-то ходишь в драных ботинках?
Все же Глаша не ошиблась.
Миша открыл ей дверь пассажирского места, заставил сесть боком. В старой «Шкоде» тоже пахло лекарствами и мятой: Давыдов ненавидел елочки-освежители и использовал исключительно натуральные масла. Он полез на заднее сидение и вытащил ужасно мятую коробку кислотно-желтого цвета.
— Если тебя это успокоит, — проворчал он, — то это благотворительная помощь от сети обувных магазинов. Они сто пар пожертвовали из старых коллекций. Я почти все раздал, а эта у меня давно уже лежит. Ее никто не берет, значит, тебя ждала. Цвет странный, но хорошие. И мягкие, должны быть удобными. — Миша сунул ей в руки коробку и приказал: — Примеряй.
Ботинки оказались зелеными, как молодая трава, с дурацкими розовыми цветочками. Но на ноги сели как влитые — оказались теплыми, мягкими. Глаша стащила свои, в бахилах, надела новые, прошлась вокруг машины, покачалась с носка на пятку. Села обратно в машину и вздохнула: