Мягкий, южный ветер трепал паруса, небо едва затянуло пушистыми будто шерсть облаками. С осторожностью присев на один из ящиков, Кукушка нашла себе занятие в мелком вязании, позволяя тонким спицам поблескивать на свету, а старым рассказам свободно литься подобно еще одному, рукотворному морю.
Вспоминая выученные от других сказки и легенды, эльфийка вела нить только ей понятными тропами и передавала ксурианину всё, о чем знала сама. Нынче такие истории стоили на вес золота, ибо беды вымывали память, а смерть уносила сказителей.
Присев близ Кукушки, Тсур поправил клубок темной шерсти возле ее юбок.
— Мой отец говорил, что еще помнит те времена, когда стоял подле того, кто вылепливал из собственной плоти людей и, закладывая в них часть своего духа, отправлял скитаться по земле. То было не благословение, не проведение, а прихоть. Бог желал познать каждую прожитую его частицей жизнь.
— И горе, и радость? — В бледных глазах мелькнуло любопытство, зная близость ксурианина к богам, эльфийка не могла сдержать собственный интерес.
— Да, он обещал направлять свои чада, во всем поддерживать и помогать, но… теперь отвернулся от нас.
— То не вина божества-прародителя, Луна разделила его с народом, разделила с собственной плотью, как бывает с нами, когда мы проливаем кровь.
Зажав обе спицы пальцами, Кукушка коснулась свободной рукой мозоли на ладони Тсура. Занятия с мечом оставили свой след на принце, а толстые, грубые веревки корабля довершили дело, почти не позволив ощутить теплоту жеста девушки. Всего лишь мимолетное касание, мелочь, но оно будто мешало почувствовать тот хрупкий, тревожный огонек чужой души, за которую ксурианин так искренне беспокоился.
Сейчас бесцветная эльфийка была для него всем, всем ради чего стоило идти вперед, смело встречая опасности незнакомого мира.
— Но зачем нас разлучили с прародителем?
— Чтобы защитить его и нас, когда жажда познания обрушилась чумой на землю и как наказание за то, что люди отдали жертву иным, безумным богам.
Понятливо кивнув, принц припомнил тихий шепот отца в полумраке, рассказывая об этом прошлом, его тон особенно дрожал, а стрекот ткачей не раз заглушал попытки передать тайные знания сыну.
— Когда хаос хлынул на цветущие земли, мой бог погиб, от него остался только голос, его предсмертный крик.
— А с ним и вечная память о былом, о том, что он потерял навсегда, — опустив голову, Кукушка поджала губы, с трудом прогоняя набежавшие слезы. — Господин рассказывал мне о боли, в которой был рожден, он был как сирота, воспоминание без будущего, потерянный бесплотный дух некогда ярчайшей звезды.