— Ты еще спрашиваешь, Тсур, — заметив смятение подруги, он тут же оказался рядом с креслом Кукушки и, встав на одно колено, поймал свободную длань, надеясь вселить хотя бы каплю своей смелости. — Страшнее всего в Санктуме не живые, а мертвые, и те несчастные, что остались на границе, но я опасаюсь всего и лишь поэтому смогла тебя встретить.
— Не понимаю…
Поджав недовольно губы, девушка с толикой разочарования и тревоги поморщилась, где-то в глубине души завидуя наивному незнанию принца. Он никогда не имел дела с подобными вещами, мертвецы его земель спали сладко и спокойно, в отличие от потерянных целестинских душ, недремлющих и напуганных постоянными кошмарами о прошлом.
— На нашу долю выпало много боли, и ни одну беду из прошлого нам не забыть, ведь отчаяние сереброликой богини бередит каждую трагедию, обрушившуюся на город.
Тсур истолковал слова Кукушки по-своему, пусть и всеми силами стараясь отыскать хоть какой-то выход.
— Но нам не так далеко идти, я могу провести тебя, защитить.
— От ужаса? — Голос эльфийки на мгновение скакнул.
— Закроем глаза и уши.
— Так еще страшнее.
С каждым аргументом дева ежилась всё сильнее, ее тело словно само по себе старалось спрятаться, забиться в угол, скрыться от неведомой опасности. Сняв свой шелковый плащ, Тсур накрыл им плечи Кукушки и спрятал голову в капюшон. В тончайших нитях восьминогих прядильщиков терялся свет, поглощаемый плотной занавесью черного плетения. Оказавшись спрятанной под такой завесой, эльфийка словно вновь воспряла, невольно заинтересовавшись легчайшей диковинной тканью.
Заметив перемены, принц аккуратно продолжил:
— Тогда что ты предлагаешь?
— Подождать еще хотя бы день, прежде чем выйти наружу.
— Что это изменит?
Кукушка помолчала, раздумывая, ответив тише:
— Их станет меньше, чары рассеются хоть немного.
— О ком ты говоришь?
— О заблудших… разбуженных…
Голос девы сорвался, и глаза в миг наполнились слезами, заставив Тсура мысленно укорить себя за содеянное. Присев на подлокотник, принц крепко обнял плечи подруги, с губ сорвались извинения, увещевания, будто мольба о личном покое для создания, не видевшего на родине чужих слез.
— Сделаю, как ты того хочешь, Кукушка, ни словом, ни делом не пойду против тебя, только прошу, не терзайся, не плачь, я не желал тебя расстроить.
Склонившись к покрасневшим щекам, он осторожно стер мокрые дорожки тыльной стороной ладони. Если бы мог, Тсур просто подхватил бы эльфийку на руки и прямо сейчас унес на корабль, пешком, ничего сложного в этом не было, но, даже не будучи дальновидным, догадывался, как сильно это может напугать подругу.