Из таверны доносились хохот и громкие окрики. Похоже, гвардейцы отводили душу в первой на их пути хорошей таверне и наслаждались множеством блюд. Дверь с грохотом распахнулась. Это Уиль­ям открыл ее пинком ноги и, не рассчитав силы, едва не выбил.

— Ох, сэр Рэй. Вам нельзя много пить, — мрачно говорил он, таща на себе вдрызг пьяного рыцаря.

— Я и не пил… просто пиво крепкое… — осоловело выдавил капитан. — Слегка… голова… Ик-к, в голову чуть пнуло… ударило то есть. Да я хоть сейчас… с вами на поединок!

— Да, с вами сейчас только поединки и устраивать.

Наконец Уиль­ям обратил внимание на стоящих у берега реки вампиров. Он вежливо улыбнулся и приподнял сползающего друга. Капитан, перестав скучивать глазища, неожиданно для себя заметил милое личико Йевы, которое было любо его сердцу, и тут же приосанился.

— Прошу простить меня за столь… неподобающий вид, — виновато произнес рыцарь, выпячивая грудь. — Я сожалею, что вы стали… свидетелями… Уиль­ям, да чтобы вас черти отодрали в зад! Не держите меня, я в силах сам стоять на… ногах!

Стоило Уиль­яму со вздохом перестать держать его за шкирку, как капитан с грохотом сложился на землю. От этого он тут же выругался всеми известными бранными словами, так лихо изрыгая их, что Йева сделалась белее обычного. Таким капитана она никогда не видела.

— Я вижу, ты нашел общий язык с моим капитаном гвардии, — холодно заметил Филипп.

— Прошу, извините его, — сдержанно улыбнулся Уилл. Он отчего-то чувствовал себя виноватым. — Ему остальные конники подливали да подливали, а он не отказывал… Они и победу над ехидной отметили, и погибших вспомнили, да и на спор пили, чего уж там… Если вы не против, я отнесу его в комнату.

Граф сухо кивнул.

Уиль­ям играючи взвалил на плечи капитана, будто малое дитя, и бодрым шагом направился к постоялому двору. Им вслед с разочарованием посмотрела Йева, для которой рыцарь был воплощением галантности, порядочности, а стал обычным мужланом. Как говорится, истинное лицо человека всегда отражается в чарке вина. И в эту ночь, полную горестных дум и открытий, мир для нее стал еще серее и теснее. Сняв с себя тяжелый, подбитый мехом плащ, она молча вернула его отцу и в таком же молчании развернулась и пошла в сторону постоялого двора.

— Говоришь, судьбу Пайтрис не повторит? — вкрадчиво шепнул Горрон.

— Это всего лишь женские чувства, — тоже шепотом ответил граф. — Они, женщины, как быстро влюбляются, так же быстро и забывают про эту свою любовь, стоит ей пропасть. Пролетят годы — и она его забудет!

— Но это не значит, что тебя она простит!