— Лугос? Право, не ожидал вас здесь увидеть, — удивился граф, вглядываясь в угол.

Пожилой мужчина, которого назвал граф, вскинул голову и тяжело поднялся с лежанки. Его плечи укрывал дорогой плащ из синего сукна, который выдавал в нем весьма состоятельного человека.

— И вам здравствуйте, господин Тастемара.

Понимая, что такому обеспеченному горожанину здесь не место, Филипп вернулся в коридор, где достал из-за прикрепленной к стене доски сырой пергамент.

— Ах вот оно что… — произнес он, вчитываясь. — Как же вы так, уважаемый Лугос, не смогли сдержать себя в руках?

— Я и не собирался держать себя в руках, — мрачно бурк­нул купец, смахивая лишь ему видимые пылинки с плеча. — Узнай вы о том, что ваша жена изменяла вам пару десятков лет с вашим торговым компаньоном, а потом еще и понесла от него, выдав рожденного ублюдка за вашего сына, — вы б не зако­лоли ее?

— Кто знает. Но мальчика-то за что?

— Потому что он не мой сын! Угробить двадцать лет, чтобы одеть, обуть, уму-разуму научить и купить дом у Вороньего камня. Да кому! Сыну того, кого называл другом! А я ведь верил этой блуднице, хотя и видел, что Обрахам не похож на меня ни капли! Эти женщины — подлые существа!

— Ох, Лугос, Лугос… — пробормотал задумчиво Филипп, вкладывая сырой лист бумаги обратно в деревянный карман. — С таким талантом к торговле, с таким умом и дальновидностью — и столь недальновидно окончить свою жизнь в тюрьме, убив собственную жену, сына, пусть и неродного, и зарубив торгового компаньона…

— Будь у меня выбор, я бы убил их всех снова! Одного не понимаю, — и купец нахмурился, — почему моя голова до сих пор не скатилась с плахи? Смертный приговор должны были привести в исполнение два дня назад. Я обращался к тюремщику, но он глух и туп. А когда вы явились сюда, я уж было решил, что оправдан вами, своим покровителем… Но, кхм, оказалось, вы даже не в курсе, что я заточен здесь… Так почему я еще жив?

— Это мы сейчас поправим, — вполголоса заметил граф.

Потом обернулся к своему подопечному.

— Уиль­ям, бери правого! — показал он на одного узника, а сам направился к другому.

Дальше Уиль­яму осталось лишь вздрогнуть, потому что в движениях графа не было промедления. Едва различимый глазу в этом мраке, он в мгновение оказался рядом с ни­чего не понимающим заключенным, хищно выкинул вперед руку — и тот тут же отдал Ямесу душу. Смерть пришла тихо, рас­четливо, и, быть может, это было лучшим ее даром. Филипп притянул к себе не успевшую даже вскрикнуть жертву, чья голова неестественно свесилась, и так же неестественно навис над ней. Его почерневшие глаза укрылись за седыми волосами. Пил он без промедления, не находя за свою столь долгую жизнь в этом уже ни игры, ни сладкого удовольствия, а только сухую необходимость.