И всё же в этой стерильной чистоте есть след его присутствия: чашка на столе, неубранный пиджак на спинке стула, слабый аромат его парфюма, застрявший в воздухе.
Я подхожу к стулу, и трогаю его костюм. Слабый аромат кокоса и цитруса бьет в нос.
— Я временно снимаю эту квартиру, пока решаю дела здесь, — Давид останавливается позади меня, его руки опускаются к моим плечам, чуть сжимают. На мне всё еще его пиджак, и в квартире относительно тепло для мая. Думаю, тут отопление еще не выключили.
Давид медленно снимает с меня свой пиджак, кладёт его сверху другого на стуле. Его пальцы сильные, грубые, словно видели чёрную работу, вплетаются в мои волосы, пока давление от резинки не исчезает. Мои волосы каскадом лежат на плечах, а руки Давида оказываются на пуговицах моей рубашки.
Я напрягаюсь, когда первая пуговица оказывается на свободе, открыв его рукам маленький участок кожи. Вместе с тем останавливается и Давид.
— Можно?
Вплетая пальцы в мои волосы на затылке, он тянет волосы назад, заставляя меня запрокинуть голову, и смотрит на меня сверху вниз. Другая его рука обнимает меня поперек груди.
Я зависаю. Разве не для этого мы оба здесь? Зачем теперь спрашивать разрешение?
— Я не стану трогать тебя даже пальцем, пока ты сама не скажешь обратное, Дилара, — словно читая мои мысли, изрекает он. Голос выходит грубый, будто он сдерживается изо всех сил.
— Давай всё закончим сегодня, — говорю охрипшим голосом, смочив губы языком. Глаза Давида опускаются к моим губам, они темнеют, оттеснив его зрачки, и сзади в меня упирается его эрекция, дергаясь.
— Ты станешь моей погибелью! — рычит он и целует меня, как человек, которому не хватает воздуха.
Поднимаю руку, и, сжимая его волосы, чувствую, как отчаяние топит меня. Я хочу вбирать его в себя. Хочу чувствовать его в каждом удара своего сердца. Хочу ощутить кожу о кожу, чтобы ничего не мешало нам, когда мы, наконец, будем целыми.
До этого момента я не знала, как отчаянно я изголодалась по нему.
По его рукам, которые срывают пуговицы на рубашке, грубо сжимают мои груди, играя с моими сосками, которые напряглись, словно бутоны и просятся в его губы.
— Руки, — рявкнул он, его голос слышалось напряжение.
Я качнулась перед его членом, вызвав у Давида сдержанный стон, и сжала пальцы, отпустив его голову, и послушно опустила руки вдоль тела.
Сняв с меня испорченную рубашку, он повернул меня лицом к себе. Не сводя с меня темного взгляда, Давид снял с меня брюки — его движения были уверенными, но в глазах читалось что-то большее, чем просто желание.