Мы с Давидом лежим в его кровати, он обнаженный, а на мне его рубашка, которая расстегнута на все пуговицы. И Гордей проводит ленивыми движениями по моему животу, щекоча меня.
— Тебе не было больно, когда он оставил вас с мамой, а потом создал семью с другой, нарожав детей?
Вопрос Давида вызывает у меня только улыбку. Со временем я сумела простить папу и пытаться понять его. А боль не ушла, просто немного притупилась.
— Это было их обоюдное решение. Да, мама болезненно отреагировала на уход отца. Любила же, и поэтому отпустила его, когда он сказал, что не сможет больше с ней жить.
Я горько улыбаюсь и хлопаю ресницами, чтобы сдержать слезы, которые неожиданно навернулись на глаза.
Уже некоторое время я стала такой плаксой и сентиментальной. Всё принимаю близко к сердцу.
— Хм, — голос Давида звучит с ленцой. Он словно и не замечает, как водит пальчиками по моему животу, вызывая мурашки.
— О чем задумался?
Он не сразу отвечает.
— Да так, некоторые проблемы на работе. Ничего важно. Иди сюда.
Давид хватает меня за бедра и рывком усаживает к себе на живот. Убирает волосы за плечо, а потом вплетает пальцы в них, накрутив пряди на свой кулак и оттянув мою голову назад. Выгнув спину, я подставляю его горячему языку свою шею.
Что-то не так, я это чувствую. Чувствую, как сегодня, да и вчера и всю неделю Гордей сам не свой. Витает мыслями далеко, не сразу отзывается, когда к нему обращается. Стоит мне спросить, что с ним происходит, он все сразу переводит на горизонтальную поверхность. И так всегда.
— Давид, — хотела звучать, как укор, но когда его твердая длина прижимается к моему входу, и я неосознанно начинаю ерзать, желая большего.
Это мужчина станет моей погибелью.
Я почти забываю, что хотела сказать, когда его умелые руки играют с моей груди, что отвлекает меня. Но с усилием воли, я заставляю сказать себя:
— Д-Давид, подожди, — упираясь одной рукой ему в живот, другой хватаю его за предплечье руки, которая держит меня за волосы.
— Чтобы это не было, надеюсь, это чертовски важно, чтобы меня лишили возможности оказаться в моей киске. — Голос Гордея звучит грубо. И словно предъявляя на мне права, его руку перемещается вниз, к моей жаждущей киске, и надавливает в клитор. И я кричу, забывая все слова, которые крутиться в моей голове. — Так-то лучше, — говорит он тем же грубым голосом, но теперь самодовольство в его голосе не укрывается от меня.
***
Я начинаю блевать в тот момент, когда мои колени больно ударяются о кафель туалета, и я хватаюсь двумя руками унитаз. Меня рвет моим обедом, которая состоит только из гречки. Желудок скрутило, и ком в горле заставляет меня остаться в обнимку с туалетом.