Она изменилась. Три года назад Слоун была угловатой, испуганной девчонкой, которая пряталась за чужими спинами и дрожала от каждого резкого звука. Сейчас из машины вышла женщина. В ее прямой спине, в том, как она сжимала ремень и вскидывала подбородок, читалась броня, что даже дождь казался мягче ее взгляда.
Она привезла с собой запах чужого города, чужой боли и пепел той катастрофы, которая выжгла в ней все прежние страхи.
Когда мать, счастливая и ничего не подозревающая в своем новом замужестве, восторженно представила нас друг другу в холле, меня накрыло таким ударом тока, что в глазах потемнело.
Сводные брат и сестра.
Какая ирония. Артур даже не представлял, в какую гремучую смесь он ткнул пальцем. Он думал, что приютил сироту, запер ее в золотой клетке и теперь будет диктовать правила. Он понятия не имел, что эта «девочка» три года назад забрала с собой половину моего рассудка, оставив взамен только жажду ее вернуть.
Наши пальцы соприкоснулись при рукопожатии, и я едва сдержался, чтобы не дёрнуть её на себя прямо при родителях. Она смотрела на меня с таким откровенным отвращением и затаённой болью, что это обожгло лучше любого розжига. Её кожа была ледяной, а пульс на запястье бился сумасшедше. Я чувствовал этот ритм даже сквозь формальность жеста. И в ту секунду я понял: она может сколько угодно строить из себя неприступную, но её тело помнит меня. Оно помнит каждый шрам, каждую ссору, каждый рассвет, который мы встречали вместе.
«Привет, сестренка», — выплюнул я, наслаждаясь тем, как вздрагивают ее ресницы.
За ужином я пил вино и наблюдал за ней. Она сидела напротив, ковыряла вилкой чертов салат и старалась не смотреть в мою сторону, но я спинным мозгом чувствовал каждый ее вдох.
Каждый раз, когда Артур открывал рот, говоря о ее учебе и о том, как «я о ней позабочусь», меня корежило изнутри. Вейн думал, что держит всех нас на коротком поводке. Он не знал главного: игра уже началась, и карты в ней были краплеными с самого начала.
Когда она наконец поднялась наверх, я дал ей ровно пять минут, чтобы дойти до восточного крыла. Я догнал ее в полутемном коридоре. Мне нужно было сорвать с нее эту маску неприступности, пробить эту корку, пока она окончательно не закрылась в своей раковине.
Когда я впечатал ее спиной в стену, прижавшись всем телом и перекрывая любые пути к отступлению, воздух между нами мгновенно накалился до предела.
От нее пахло дождем и тем самым горьким миндалем, который преследовал меня все эти три года в ночных кошмарах.
— Какого черта ты творишь? — прошипела она шепотом, упираясь ладонями мне в грудь.