Серое, вымытое дождем рассветное небо заглядывало в невысокие окна деревянного коттеджа, окрашивая бревенчатые стены в холодный пепельный оттенок. Гроза выдохлась около четырех утра. Теперь снаружи царила тишина, нарушаемая лишь редкими каплями, срывающимися с тяжелых еловых лап на деревянный настил крыльца.
Я не спал ни минуты.
Всю ночь я лежал на узкой кровати, прижимая ее к себе, слушая ее ровное, глубокое дыхание и чувствуя, как ее пальцы во сне продолжают судорожно сжиматься, словно она боялась, что стоит ей разжать ладонь — и я снова исчезну, или, наоборот, она проснется в том самом проклятом особняке с пустым сердцем и холодными стенами. Слоун спала, уткнувшись лбом мне в ключицу. Шерстяной плед сполз ей до талии, открывая гладкую, бледную кожу плеч и тонкую линию позвоночника. Ее темные волосы рассыпались по моей груди и руке, пахнущие древесным дымом и дождем. Я смотрел на ее длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные скулы, на чуть припухшие после наших поцелуев губы, и в груди ворочалось тяжелое чувство, которому я боялся дать имя. Вчера ночью плотина рухнула. Все стены, которые я выстраивал между нами, весь этот спектакль с «суровым старшим братом» и «холодным контролем» рассыпались в прах в ту секунду, когда я увидел слезы на ее щеках. Когда я коснулся ее губ, во мне не осталось ни капли того циничного ублюдка, которым меня привык видеть весь город. Был только я — парень, который три года назад потерял единственный свет в своей жизни и теперь готов был сжечь дотла весь мир, лишь бы удержать ее в своих руках. Но рассвет всегда приносит трезвость. А с ней — беспощадный страх. Я осторожно, стараясь не разбудить ее, высвободил затекшую руку из-под ее головы, поправил сползший плед, укрывая ее до самого подбородка, и бесшумно поднялся. На мне были только джинсы — мокрую рубашку я еще ночью повесил сушиться у остывающей печки. Босыми ногами я прошел на крошечную кухню, достал из кармана куртки телефон и посмотрел на экран. Сеть появилась. Пятнадцать пропущенных вызовов: восемь от матери, четыре от службы безопасности Артура и три с незнакомого номера, который принадлежал моему человеку в порту. Я набрал сообщение матери первым делом:
«Дорогу размыло у каньона. Переждали шторм в университетском кампусе у знакомых. Слоун со мной, все в порядке. Будем через час». Ложь слетала с пальцев слишком легко. Я привык лгать. Я привык лгать: матери — о том, чем на самом деле занимается её новый безупречный муж, Артуру — о своей преданности, самому себе — что смогу держать Слоун на расстоянии вытянутой руки. Я подошел к окну, глядя на мокрый лес, и сжал челюсти так, что заныли скулы. Артур Вейн. Вчера Слоун сказала, что ее мать погибла не случайно. Она думала, что я пытаюсь ее запугать, когда вытаскивал из отцовского кабинета. Она не знала главного: я сам уже два месяца копаю под этот чертов авиарейс. И то, что я начал находить на закрытых счетах, заставляло кровь стынуть в жилах. Если Артур узнает, что его дочь сует нос в его архивы, отцовские чувства не остановят его ни на секунду. Для таких людей, как он, есть только две категории: полезные активы и устраняемые помехи. Сзади послышался тихий шорох.