— Где та Украина… Там щас, наверное, москалей с цветами встречают…

— Где бы ни была! — отмахнулся Павло, цепким взглядом окидывая каждого и думая, что слабаков проще пристрелить сейчас, чтобы потом не нагадили. — Украина там, где мы! Беловолосый козел говорил, что вообще всех нацистов и националистов с Земли уберет, значит, мы тут не одни. Надо собираться и идти искать наших.

— А домой? — выдохнул Олесь.

— Думаешь, раз он нас сюда выкинул, то позволит вернуться? Хрен там! Ничего! Новую Украину тут выстроим, без поганых москалей! И еще поглядим, кто кого!

— А оружие?

Только тут до правосеков дошло, что все их оружие, кроме ножей, куда-то подевалось, и они снова забеспокоилось. Павлу с трудом удалось успокоить своих бойцов, хотя он и сам занервничал, понимая, что остался беззащитным. Значит, эта тварь вышвырнула их сюда в чем были, голых и босых? Ну что за сука! Значит, кто за Украину, тот не человек? Он сжал кулаки. Весь ужас положения только сейчас начал доходить до похмельного мозга.

Они на чужой планете, и фантастичность этого факта ничуть правосека не трогала, он принял случившееся как данность, не до рефлексий было, других проблем хватало. Еды и воды почти нет. Оружия нет. Теплой одежды нет, а беловолосый упоминал, что климат тут суровый. Жилья нет, а палатки не считаются, в них только пока тепло жить можно.

— Так, Олесь, Мышко, Марьян! — резко заговорил он, понимая, что если не занять побратимов делом, то скоро начнется паника, а она уж точно всех погубит. — А ну-ка сбегайте, поглядите вокруг, может, тут еще кто из наших. А остальным дрова собирать! Топоры не забудьте!

Беловолосый лишил их только оружия, все остальное имущество осталось нетронутым. И то хорошо. Думать об оставшихся дома Павло себе запретил, хотя хотелось орать и материться. Также он запретил себе даже помыслить о том, что их, украинских националистов, действия неугодны самому богу. Это не так! Беловолосый — тварь из ада! Москальская тварь!

Ненависть к русским была у Павла чуть ли не врожденной, звериной, причем в ее истоках он и разбираться не желал. Наверное, все началось с рассказов деда, воевавшего в УПА, а потом много лет отмотавшего в лагерях на Колыме. Благо, его детство пришлось на времена распада СССР и вступать в пионеры и комсомол не пришлось, поскольку Павло не был уверен, что сумел бы достаточно убедительно притворяться. А затем, познакомившись с расовой теорией, он нутром ощутил — вот оно, правильное, настоящее, и окунулся в нацизм с головой. Быстро найдя единомышленников, Павло встал у истоков одного из подразделений возродившейся ОУН. Но вскоре понял, что нужно искать более радикальных соратников, поскольку жить в одной стране с проклятыми русскоязычными не мог и не хотел, он жаждал их резать и вешать, но это пока было запрещено, а в тюрьму не хотелось. Павло надеялся, что только пока.