Полкан вспоминает раны на руках у монаха и замечает:

— Так уж вы и уверены, что он божий человек? Только из-за того, что крестик носит?

— Ну так и что! Таких вот богомольцев знаете сколько сходится в Москву со всех концов! Слышат, что страна возрождается, и идут… А кто на хоругви у него был изображен?

— Сейчас… Я вот смотрел, просил, чтобы мне записали… Тут где-то… И хоругвь, погоди, достану.

Они смотрят на расстрелянного старца, безыскусно намалеванного на полотнище. Кригов его в лицо не узнает, читает подпись:

— «Священномученик Киприан». Это грек какой-то, наверное.

— То есть вы тоже не знаете?

— Ну я-то что… Солдатских святых знаю. А это какой-то гражданский, видимо, — смеется Кригов.

— Да я ничего и не говорю, — мотает башкой Полкан. — Просто ведь… Ну, у святых есть ведь, так сказать, специализация, да? Один, допустим, от пули бережет, а другой от болезней… Этот вот, например, от чего?

— Кто его знает. Спросите у него сами, раз вам так приспичило.

Полкан отходит к окну, смотрит в свое отражение — смеркается быстро, и за стеклом уже такая кромешная темень, что ничего другого там не видно. В стекле совсем другой Полкан — нет в его отечном лице ни радушия, ни успокоенности, ни согласия с казачьим подъесаулом.

— Ну, то есть, конечно, он надышался от речки от нашей… До сих пор вон — видите, как его… И все же… Вот это его «Господи, помилуй!», когда он под пули шел… В общем, как по мне, так он странноват. И это мягко говоря.

Подъесаул Кригов смотрит на Полкана строго.

— Я вот что вам скажу, господин полковник. На югах, где наши части стояли, абреки требовали от православных от веры нашей отречься. Выкрадут или в плен возьмут — сразу не убивают, мучают. Отрекись — и живи. Будешь упрямиться — башку отрежем. Знаете, сколько раз я вот так вот получал головы своих бойцов?

Полкан прокашливается.

— Ну… У нас-то тут такого, слава богу, нету…

— Откуда ж вы знаете, что у вас тут есть, а чего нет, если вы за мост не ходите? Так вот. Люди за веру мученическую смерть принять готовы! В такие-то времена! Это вам понятненько? Если человек в этих гиблых, опасных землях остается верен Христу, не боится с хоругвью идти, это о чем говорит?

— Ну… Возможно. Но хоругвь ведь кто угодно может взять, да и крест… Это само по себе ни о чем не говорит, если задуматься.

Подъесаул качает головой — уже резко.

— Вам сказала ведь ваша же докторша. Он и во сне, и в бреду молился. Это-то как изобразишь?

— Ну… Это, действительно, может… Может, и нет. А вот то, что он глухой, как себя заявляет, как вам кажется? Хочу просто, так-скать, сверить ощущения… Вслух рассуждаю. Ведь эта граница наша… По Волге. Она ведь от кого граница? Там ведь мятеж был, во время Распада, так же? Так.