Он возвращается к окну, берется руками за решетку.

— Теперь все равно. Они уже здесь, так что все равно. Делай что хочешь.

— Скажи своим, чтобы выпустили меня!

Но отец Даниил не смотрит на него — а значит, и не слышит. Приближаться к нему Егор опасается — это все может быть уловкой, нельзя дать ему снова завладеть пистолетом. Егор отходит к запертой входной двери и колотит в нее кулаком.

— Эй! Кто там⁈ Отоприте! Слышите? Але!

На лестнице кто-то кричит, громыхает дверь подъезда — но до изолятора никому нет дела, а ведь нужны еще и ключи!

— Лезут!

Отец Даниил, на лице багровые отсветы, показывает пальцем на что-то во дворе, смеется и бормочет:

— Лезут. Что посеяли, то и пожнете. Гибель граду сему. Буря. Буря.

Егор, не спуская его с неверного прицела, тоже подходит к окну — и видит. Один из вагонов разошелся, вывернулся наружу неровно рваным железом, как ножом открытая консервная банка, из провала дышит огонь, и что-то там внутри копошится, черное и живое — копошится молча и бесстрастно, хотя в тысячеградусном аду должно бы было корчиться от боли.

— Это они там? Там эти ⁈ Одержимые твои⁈

Они там, и они сейчас выберутся наружу.

— Останови их! Останови их, слышишь⁈

Егор хватает его за ворот, трясет, орет ему в его смеющуюся рожу:

— Их надо остановить! Прикажи им! Давай, гад! Ну⁈

Монах болтает головой:

— Остановить?.. Их нельзя остановить, в том-то и дело. Это нельзя остановить. Думаешь, они кого-то слушаются? Только сами себя, только друг друга! Ты смотри, смотри! Не отворачивайся! Смотри, что вы выпустили в мир! Вы! Выпустили! А теперь оно вас же и сожрет!

Из пламени вываливается обугленный человек — руки коптят черным, лицо как будто дегтем измазано. Но вместо того, чтобы верещать от дикой боли, он что-то мерно говорит — еле слышно сквозь гудение перевернувшегося тепловоза. Егор отталкивает отца Даниила, подходит к решетку ближе, вслушивается…

— Что он говорит?

Тот снова заливается смехом и вдруг давится им. Смотрит на Егора, на пистолет в его руках. На запертую снаружи дверь. Снова на Егора.

— Закрой окно! Не слушай его!

— Что⁈

— Пока до конца не слышал! Это молитва! Бесовская молитва! Услышишь — и…

Этот обугленный, этот живой труп стоит на своих черных культях, поводит головой из стороны в сторону, ищет, кому сказать, кто услышит — что-то бессвязное, что-то бессмысленное — до Егора сквозь рев тепловоза долетают только обрывки, но он чувствует, что это не просто бред. Чувствует шкурой, что у этих рваных слов есть какая-то своя сила, какая-то своя воля, что они — как чумные бациллы, которые требуют от своего носителя шагать, бежать на пределе сил, искать других людей, чтобы потереться о них, поговорить с ними, чтобы впиться в них — чтобы передать эти бациллы им; и только после этого носителю будет дозволено сдохнуть.