Среднего роста, не хрупкая, широкие, не девичьи плечи под передником; каштановые волосы собраны просто, на затылке, без локонов и без всякой попытки оживить причёску у виска; лицо живое и умное, с упрямым подбородком и тёмными глазами, в которых, как показалось Волкову при первом взгляде, давно поселилась короткая, спокойная насмешливость профессионала, которому больше не объясняют, что у людей в человеческом теле бывают части, на которые в обществе не принято смотреть. На правом запястье, чуть выше манжеты, — давний коричневатый узкий ожог, какой остаётся у людей, неосторожно опрокинувших на руку свечной воск или горячее железо.

Берсенева поздоровалась глазами, не отвлекаясь на форму обращения; кивком указала Лыкову, куда лечь; отвернула рукав сама, сама размотала ту тряпку, которую он за ночь намотал поверх костяшки; и за всё это время, секунд тридцать, не произнесла ни одного слова. Только когда увидела руку — а рука у Лыкова была такая, что Огнев сзади тихо втянул в себя воздух, — она коротко, без эмоции, выговорила:

— Нагноение глубокое. Вскрытие нужно. Доктор будет через сорок минут.

И только после этого подняла глаза на Волкова — не кокетливо, не приветственно, не оценивая его форму или его чин, а так, как смотрит человек, который проверил содержимое своей задачи и теперь сверяет её с человеком, который эту задачу принёс.

— Вы его командир, штабс-капитан?

— Так точно. Штабс-капитан Волков, двадцать пятого Восточно-Сибирского стрелкового.

— Он у вас давно с этим?

— Дней пять, как стал руку прижимать. Мы заметили вчера вечером.

— Дней пять, — повторила она ровно, и в этом повторе у неё не было упрёка, был только короткий точный учёт. — В следующий раз присылайте на третий, штабс-капитан. Не по геройству, а по уму. Жилы у вас в руке у каждого солдата свои, новых не выдают.

— Учту, сестра, — обронил Волков ровно.

— Учтите, штабс-капитан, — отозвалась она и снова отвернулась к Лыкову, проверила пульс на запястье левой руки, на той, которая была здорова, чтобы не спутать своё с его, и спросила негромко:

— Терпеть будем, Лыков?

— Так точно. — Лыков смотрел в потолок. — Не маленький.

— Ну вот и хорошо, голубчик.

Берсенева достала из стеклянного шкафчика бутылку с тёмной жидкостью, вату, металлическую миску, длинный пинцет; всё это — без театральных движений, без оглядки на офицера, без того особого самопредставления, к которому Волков успел привыкнуть в иных госпиталях иных эпох. Огнев, мельком взглянув на ротного, отступил к окну; он не любил карболки, и, как все люди, у которых жизнь прошла рядом с физическими состояниями других, он ушёл из её рабочего пространства, чтобы не мешать.