Огнев за плечом ротного не пошевелился, но Волков услышал, как у фельдфебеля внутри коротко перехватило дыхание, и понял, что человек, у которого по случаю ремонта однажды нашлись лишние девяносто лопат, узнал тот сорт собеседника, при котором ничего сложного объяснять не надо.

— Заходите ко мне сегодня в шесть, поручик, — пригласил Волков. — Ко мне, на Тигровый хвост. Денщика зовут Семён, он откроет.

— Зайду, — коротко отозвался Ржевский, и развернулся не сразу, как разворачиваются люди, у которых снаружи лошадиного сложения внутри кошачье любопытство, и пошёл по борозде к своей дороге; шагов через двадцать споткнулся о камень, на одно мгновение завис в воздухе на собственных длинных руках, как нелепое чучело, и пошёл дальше, не оглядываясь. Огнев стоял рядом и смотрел ему в спину.

— У этого, ваше благородие, в голове полк.

— Поглядим, Тихон Савельевич, — отозвался Волков. — Посмотрим, что у него в полку.

Огнев не ушёл сразу — ждал, пока ротный перестанет смотреть в спину уходящему артиллеристу, — и только когда Волков повернулся, доложил то, ради чего на самом деле подходил.

— Ваше благородие. Лыков.

— Что Лыков? — переспросил Волков, не поворачиваясь.

— Костяшка с понедельника. Я ему ещё тогда говорил: помажь, перевяжи, скажи фельдшеру. Он отшутился: «не впервой». А ночью у него температура, рука, — Огнев показал у себя на правом запястье в воздухе круг, — вот такая. Фельдшер осматривал, говорит: вскрытие нарыва, сам не возьмётся. Надо в гарнизонный.

Волков перевёл дыхание, ведь в самом этом коротком докладе было сразу несколько слоёв: первый — нарыв на руке у одного крепкого солдата, мелочь; второй — потеря штыка из строя минимум на неделю; третий — то, чего ни Огнев, ни Лыков, ни ротный фельдшер ещё не знали, но что Волков знал слишком хорошо. В той эпохе, в которую он свалился, нарыв на руке без хирурга и без серьёзной обработки — это не неделя, это сепсис, это смерть от заражения через десять дней без всякой японской пули, и каждое такое маленькое, бытовое, рутинное «не впервой» в его руках теперь становилось обязательством, и если он не доведёт Лыкова до гарнизонного госпиталя сегодня, через две недели придётся писать не рапорт о потере, а письмо в деревню.

— Ведите ко мне, Тихон Савельевич.

— Сейчас, ваше благородие, — отозвался Огнев и оглянулся на роту, не повышая голоса: — Ершов. Принимай линию. Маленький Иванов — бруствер у пятого. Самсонов — за левый фланг. Лыкова — ко мне.

Лыков подошёл сам, и по тому, как он шёл — чуть боком, прижимая правую руку к груди и не давая ей касаться поясного ремня, — Волков уже видел всё, что нужно было видеть. Высокий, на голову выше всех остальных, лицо обычно красное от напряжения, сегодня — серое, в крупном поту по виску. Костяшка на правом кулаке, та самая, разбитая ещё в субботу тринадцатого сентября о чью-то неудачно подвернувшуюся скулу, теперь ушла в распухшую ладонь.