— Из этих двадцати человек, Тихон Савельевич, — обратился к нему Волков вполголоса, потому что считать вслух было его единственным способом не считать вслух другое, — мне нужно к январю не двадцать, а сорок. Через одного.

Огнев не ответил. Он стоял рядом, оперев пшеничный ус о собственную тяжёлую руку, и просто наклонил голову, как наклоняют, когда соглашаются не с фразой, а с человеком, и Волков, пожалуй, в этот момент впервые поймал себя на том, что думает об Огневе не как об ускорителе своих приказов, а как о фигуре, в которой рота держится крепче, чем в нём самом.

— На обочине, ваше благородие, — обронил фельдфебель негромко. — Уже четверть часа.

Волков повернул голову туда, куда едва заметным движением подбородка указал Огнев.

С обочины старой, залитой осенними лужами дороги, в стороне от того места, где у коновязи стояли две батальонные лошади и денщик чужого полка переминался с ноги на ногу, на них смотрел человек, которого Волков с первого взгляда отнёс к разряду тех нескладных существ, которых природа собирала, видимо, с разных рук: длинный, как печная труба, в шинели, успевшей ещё к восьми утра промокнуть на плечах от мороси, с длинными руками, торчавшими из рукавов чуть больше уставного, с худой шеей, на которой ходил кадык в такт каждому глотку, и с такими оттопыренными ушами, что под фуражкой они казались отдельной частью обмундирования. Лицо узкое, лошадиное, с длинным носом, в веснушках, дошедших до самого лба; усики жиденькие, рыжеватые, висели так, будто были приклеены вчера и хозяину ещё неудобно. Поручик. Артиллерия. По петлицам — Восточно-Сибирская стрелковая артиллерийская бригада. Чужой.

Он поймал взгляд Волкова, дёрнулся вперёд, как дёргается человек, который шёл сам собой, а его уличили, и пошёл к ним через борозды поля, не выбирая дороги, отчего оба сапога его в три шага стали такими же, как сапоги ротных солдат, — серыми, с тонкой коркой подсохшей глины.

— Простите, господин штабс-капитан. Я тут, ну, как бы сказать, проходил мимо.

Голос у него оказался неожиданно звонкий и сбивчивый, без той протяжной артиллерийской ноты, которая обычно появляется у людей, годами стоящих рядом с орудиями, и без той штабной плавности, которую вырабатывает офицер, привыкший разговаривать с начальством.

— Поручик Ржевский, — отрекомендовался он, подойдя на три шага и приложив руку к фуражке коротко, без лишнего вытягивания. — Третья батарея Восточно-Сибирской стрелковой артиллерийской бригады. Я, в общем, тут не по службе.

— Штабс-капитан Волков, — представился ротный ровно. — Двадцать пятый Восточно-Сибирский стрелковый. Чем могу служить, поручик?