— На две недели.
— На две — это… — Самсонов проглотил слово. — Это до второго.
— До какого второго?
— До второго числа, ваше высокоблагородие. Я календарь у Огнева в полевой видел.
Самсонов кивнул и отвернулся к стенке, потому что у Самсонова в сорок один год хватало того короткого мужицкого ума, по которому видно, когда у командира на ответ нет ни слов, ни лишней секунды. Волков сел на нары рядом с Огневым, снял фуражку, положил её рядом и, не глядя в свою ладонь, провёл ею по руке Огнева сверху вниз — не как сестра милосердия, а как старший брат, который у спящего младшего проверяет не пульс, а само простое присутствие тёплого живого тела. Тело было тёплое.
В этой большой ровной тишине, в которой за стеной полуземлянки в общем низком гудении горы Высокой, отметка двести три, не было слышно никакого отдельного главного звука, кроме редкого, отделённого, не сюда направленного одиннадцатидюймового удара куда-то в сторону Электрического утёса, у Волкова в голове закрылся узкий ровный коридор между этой ночью и утром второго декабря, и в этом коридоре, на расстоянии четырнадцати дней по календарю Огнева в полевой, у правого крыла каземата, стоял человек в потёртом генеральском кителе, без пенсне, с серым тонким пятнышком на манжете правого обшлага, и смотрел не на Волкова, а на гавань.
У форта номер два этого человека через четырнадцать дней быть не должно.
Хорошо.
Семнадцатого ноября утро на горе началось не с рассвета, а из-под земли: к четырём часам в маленькой полуземлянке за обратным скатом среднего яруса стало темнее, чем было в полночь, керосиновая лампа Огнева догорала на прикрученном фитиле и уже не давала ни света, ни тени, а только ровное некрасивое дрожание над жестяным колпачком; и Волков, не вставая с края нар, наблюдал, как это дрожание ложится на бледное, неподвижное лицо фельдфебеля и как фельдфебель в этом дрожании дышит — ровно, размеренно, по одному вдоху на четыре секунды, по одному выдоху на пять, как будто и в контузии не позволял себе сорваться с того счёта, который держал в строю двадцать лет.
Спал ли Волков, он сам не знал; были минуты, когда в голове шёл прежний негромкий перебор — рота семьдесят, тридцать обещанных из гарнизонного резерва к концу недели, четырнадцать, тринадцать, двенадцать, — и были минуты, когда этот перебор замирал, и тогда ему казалось, что и он сам сидит на чужом счёте «вдох-выдох» где-то рядом с Огневым, и тогда он тёр глаза не для того, чтобы прогнать сон, а для того, чтобы снова отделить себя от ровного, чужого, спокойного дыхания человека, который сегодня, как ни считай, в строй уже не выйдет.